На краю мира

Советские граждане всегда были открытой книгой для Рейха. Слабые, слепо идущие по «красной» линии за своим вожаком, совершенно лишенные собственного мнения. Захватить их, казалось бы, настолько же просто, как отнять конфетку у младенца. Однако никто не был готов к той отчаянной борьбе, что встретила немецкая армия на территории Советского Союза.Люди боролись. Отчаянно, громогласно, снова и снова давая противникам понять, что эта земля — священное место для них. Боролся и сам Союз, выходя на передовую, защищая собственное сердце от чужих когтей, которые стремились стереть его с лица земного шара. Вырвать его, разорвать в клочья, изувечить и сжечь. Он ненавидел Рейха. Всем сердцем, всем своим телом, всем существом презирая его. Поэтому он не сдавался, предпочитая пасть достойно, как его народ, как его дети, как настоящий воин, пришедший на землю ради благого дела. Он не сдавался даже тогда, когда шальная пуля попала ему в глаз, лишив зрения. Он не сдался, когда стал харкать кровью — это следствие огромного количества погибших. Он не сдался даже тогда, когда полк, которым он командовал, был почти уничтожен. Но немцы решили по-другому. Это был самый прекрасный день для Рейха. Самый безоблачный. Его войска успешно продвигались к столице его главного противника, уничтожая и ломая отчаянные попытки советских граждан отстоять честь собственную и своей горячо любимой Родины. Но самым прекрасным фактом оставался тот, что буквально пару дней назад возле глухой русской деревеньки был пойман тот, кто отказался сдаться. Тот, кого Рейх уважал и ненавидел одновременно. Тот, кто заставлял его взвиться от возбуждения, которое он получал от кровопролитных битв. Тот, кто отказался добровольно стать его. Советский Союз. И теперь великая держава, отражавшая его нападения уже не один месяц, отчаянно желая свободы, был схвачен немецкой разведкой, просматривавшая безопасный и беспрепятственного вход в деревню. Рейха даже порадовало то, что Союз все еще отказывался говорить, как писал в письме гауптман Ягер: он получит больше удовольствия, выбивая нужную информацию из уст того, кто находится под непосредственной защитой Советских войск. Ах, как глупо они потеряли свою прекрасную нацию. Как жаль! Машину тряхнуло на поплывшей в грязи русской дороге. Рейх раздраженно вздернул брови, но сдержанно промолчал, понимая, что машина и водитель здесь совершенно не при чем. «Какое отношение к себе, такое и на твоей территории, » — ехидно заметил немец, придерживая кожаными перчатками свою фуражку. — Мой Рейх! Послышалось со всех сторон, стоило Рейху покинуть машину. Он неприязненно оглядел этот заунывный пейзаж, что предстал перед его взором. Сказывалось наступление первых заморозков: лежал иней, лишь едва скрепляя противные комья грязи в твердую массу. Пахло порохом, кровью и сеном. А в самой деревне лишь едва бурлила жизнь: деревенские жители жались к стенам домов, прятались в дома, где им все равно не было покоя от новых «соседей» в лице немецких солдатов и офицеров. — Наша разведка нашла его, когда мы только вступали в деревню, — начал громко, но очень аккуратно начал гауптман, ведя за собой свою страну. Грязь хлюпала у них под сапогами, брызгала и создавала совершенно нелестное мнение о советском крае вообще. — И Вы так и не смогли выбить из него информацию о местонахождении их дивизий? — с издевкой и явным раздражением осведомился Рейх, прожигая гауптмана взглядом алых, словно кровь глаз. — Он очень несговорчивый, — опасливо, вжимая голову в плечи, ответил офицер, останавливаясь возле приземистого деревянного здания, в котором, по-видимому, раньше находились лошади. Страна брезгливо поморщился, толкая ногой деревянную дверь в конюшню. В нос мгновенно ударил запах соломы и почти невозможный — крови. Было темно, сказывалось и то, что стояла довольно мрачная, пасмурная погода. Должен был быть дождь. Сено неприятно чмаколо при ходьбе, пахло оно тоже отвратно, но сильный металлический запах крови буквально сводил с ума, пробуждая в Рейхе прежний азарт. Солдаты, что стояли возле одного денника, зашевелились: вытянулись, приподняли подбородки, приветствуя свою прекрасную нацию. — Вот он, — залязгала ржавая задвижка, открылась решетка денника, пропуская высокую фигуру Третьего Рейха к пленному. На самом деле вид, представший перед ним, даже понравился ему: пленный враг, связанный по рукам и ногам, сидящий на сырой соломе, и избитый до полусмерти — что может быть лучше. — А ты совсем выдохся, мой дорогой «товарищ», — почти нежно проворковал Рейх, подходя к продрогшему от холода Союзу и наклоняясь, чтобы грубо схватить его за темные волосы и поднять лицо к свету. Раздался слабый стон из уст пленника — услада для ушей его противника. Бледное лицо Советского Союза, покрытое испариной и кровью — все еще свежей, вызвало восторг у Рейха. Придерживая указательным пальцем подбородок, он провел пальцем в коже перчатки по длинному шраму, что тянулся от лба Союза до кончика губы, придавливая кожу, задевая новые ранки и вырывая глухое рычание из глотки пленного. — Ты, — тихо вырвалось из окровавленных губ совка, он сплюнул ошметок крови, — ты никогда не узнаешь ничего. От меня ничего. Речь его была бессвязной, сказывалась контузия после залпа танков, однако говорил мужчина уверенно и четко. Рейх хохотнул, сжимая покрепче подбородок СССР и наклоняя так, чтобы тот не смотрел на него из-подо лба. Сейчас определенно было понятно, на чьей стороне Удача и Судьба. — А знаешь, ты прав, — задумчиво заметил немец, наклонив голову и посмотрев прямо в голубые глаза Союза. Он резко обернулся, что-то не менее быстро сказал. Советский Союз не успел даже понять что, когда захлюпала грязь под ногами солдат и они в спешке удалились. Он тряхнул головой, попробовал размять руки, туго стянутые веревкой, и лишь зашипел: казалось, что верёвки — колючая проволка, вгрызшаяся в его запястья по самые кости. Он снова вжался в деревянную стену денника, уже отсыревшую от его крови и измороси, но так, что смог смотреть на оппонента не менее гордо и презрительно, как и тот смотрел на него. — Не боишься, что я тебе глотку перегрызу без твоей-то, — СССР выкинул рассеченную бровь и снова сплюнул густую алую жидкость на сено, — свиты. Рейх оскалился, словно довольный такой шуткой мужчины. Но в ту же секунду Союз сполз по стене, как подкошенный, сжимаясь в комок от сильного удара по животу. Мгновенно последовали последующие удары — по голове, рукам, ногам. Немец бил самозабвенно, позабыв, что перед ним — ценнейший пленник, который мог бы рассказать обо всем, что готовил Рейху Кремль. И тут же ударил так, что Союз перевернулся на спину и глухо закашлял. Поставить ногу ему на солнечное сплетение и давить-давить-давить, пока запястья пленного отчаянно не стали цепляться за его щиколотку. — Ты слаб, словно щенок, — зашипел немец, присев на корточки рядом с Союзом, — я могу уничтожить тебя. Твою семью. Твой народ. Он почти по-дружески похлопал мужчину по колючей щеке и снова схватился за волосы, заставляя привстать пленного. — А начну я, пожалуй, с твоих любимых сыновей. Что скажешь? — Пятый месяц войны, — зашелся хриплым смехом Союз, однако, от упоминания об Украине и России заметно напрягся, — а ты все ещё надеешься меня сломать. — Тогда по закону военного времени я могу поступить иначе, — и улыбка Рейха превратилась в оскал. Он наклонился, почти вжимая мужчину в солому, и поцеловал его. Жадно, настойчиво, грубо. Он дернул рукой, в которой все ещё сжимал волосы Союза, второй же придерживал мужчину за подбородок, заставляя открыть рот. Тот податливо открыл рот, скорее от неожиданности, чем от боли или страха, и замычал. Рейх больно кусал его губы, слизывал капли крови и действовал так, словно под ним лежал не взрослый мужчина, а хорошенькая девица. — Твою мать, — вырвалось в перерыве у советского солдата, он в отвращении попытался убрать лицо, чтобы больше не чувствовать чужое превосходство, но его снова грубо схватили за волосы, заставив иступленно замычать. И как только чужие губы вновь накрыли его, он просто не нашёл ничего другого, как укусить оппонента за язык. Немец отскочил, как ужаленный, прикрывая рот ладонью. — Что ж, — он заулыбался ещё страшнее, как только почувствовал вкус металла во рту, — ты сам виноват, Союз. Он лениво откинул полу своего чёрного плаща, параллельно наблюдая, как Союз прижимается к стене денника и пытается устоять на ногах. Звякнула пряжка на брюках. Рейх быстро приблизился к пленному, безжалостно ударил его, заставив развернуться и прижаться щекой к шершавой поверхности дерева, и слегка припустил его штаны вместе с трусами. Раздался протестующий русский мат, Союз дернулся, но был снова «поцелован» со стеной. Рейх вошёл в него быстро, не желая распинаться перед военнопленным в любезностях. Он не сдержал стона, когда его член был плотно обхвачен колечком мышц Советов: двигаться было чертовски неудобно на первом толчке. Коммунист протестующе выгнулся, ругаясь уже на своём родном языке, позабыв от боли в заднице немецкий. Он глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег, не в силах кричать или издать другой звук. Однако, когда немец толкнулся второй раз, разрабатывая неподатливый проход Союза, кусая его бледную шею, покрывшуюся испариной, коммунист не сдержал громкого стона-выдоха. Это было отправной точкой. Точкой срыва, когда немец отпустил волосы совка, перемещая её на задницу коммуниста: он настойчиво сжал ее, не царапая — спасала ткань, но даря непривычные ощущения. Кожаная перчатка холодила кожу, доводя Союз до исступленного стона, он прижался лбом к стене, пытаясь не сползти от слабости в ногах на солому. Голова начинала кружиться, не хватало воздуха. Рейх грубо вдалбливал его в эту самую стену, рыча и закусывая кожу коммуниста до синяков и кровавых укусов, он изредка слизывал горячие струйки крови, что начинали кровавыми пятнами расплываться по зеленой ткани советской формы. Он ловил языком кровь и пот, оставлял багровые засосы на шее, сжимал задницу Союза так, что под его пальцами расплывались фиолетовые синяки-фиалки. Сейчас они красивого сочного цвета, а потом превратятся в коричневые отметины от побоев и сойдут на нет. Немец даже почти получил эстетическое наслаждение, если бы не вспомнил, что под ним мнется его противник, еще не сломленный. Еще сильный, что не кричит от страсти и похоти. Тот, что пытается сдерживать свои животные инстинкты. Ничего, у них вполне есть еще время, чтобы заставить его отпустить эту белую мантию безгрешности. Падшим так идет черный. Союз не выдержал: выгнулся до хруста в спине, не боясь сломать позвоночник. Его голова легла на плечо немца, и мгновенно была больно укушена: так исступленно вгрызался в его кожу Рейх, пробиваясь к костям. Оба сбивчиво дышали, жадно ловя воздух в этом душном месте, где нос щекотал запах сена, крови и двух разгоряченных тел. СССР закусил губу, напрягся, вырывая из уст немца рычание и смачный шлепок по ягодицам. А холодная ткань перчатки холодило его горячее тело, Рейх запустил руку под рубашку русского, повторяя каждый изгиб его спины, заставляя Союза глотать воздух еще отчаяннее. А потом рука его сжалась на чужом горле, перекрывая поток кислорода в легкие, мужчина засопел, закашлял, прижимаясь головой к чужому плечу, надеясь, что хватку ослабят. Но Рейх лишь сильнее сжал пальцы, чувствуя как бешено двигается там кадык, он напрягся, ощущая приближающееся покалывание чуть ниже живота. Коммуниста мелко затрясло, он выгнул плечи, открыл рот в попытке поймать чуть больше воздуха, когда белесая сперма заполнила его нутро, стекая по ногам и пачкая бледную кожу. И он рухнул. Бессильно опустился на колени, как только холодные ладони немца оставили его в покое, царапая шершавые доски окровавленными пальцами и прижимаясь к ним лбом. Пот неприятно холодил кожу, жар никак не покидал его, заставляя вздрагивать, как в ознобе, и глотать воздух, жадно и быстро. Сперма все стекала у него по ногам, он поджал их, сжимаясь в комок, дрожа то ли от холода, то ли от перенесенного унижения. Немец же брезгливо застегнул штаны, похлопал по черному плащу и штанам, стряхивая пыль и солому, прилипшую к форме. — У тебя есть день, чтобы все нам рассказать о вашем вооружении, — почти нежно прошептал Рейх, присаживаясь рядом с мертвенно тихим мужчиной и, заправив кудрявую прядь ему за ухо, провел по щеке, — думаю, что за этим последует, ты уже знаешь. Время пошло, «товарищ» Союз. Он расхохотался и быстрым шагом проследовал к выходу из конюшни, даже не закрыв денник. А зачем? Враг сломлен и уничтожен, лишен гордости и чести. Он вздрагивает и тихо утирает слезы, глотая ненависть и кровь из носа. Но он все еще не принадлежит ему. Миссия провалена.