О чем ведут разговоры в 5 утра

      — Как странно устроен человек! И все у него не такое и все у него не так! — послышался голос сбоку. Он звучал грустно и немного рассеянно, как будто в этой голове завелись серьезные размышления.       — А какое тебе дело до этого? — вопрос равнодушный, заданный почти для галочки.       — Ну как же! Неужели непонятно? — возмущение напополам с недоумением.       — Да мне в общем-то все равно…       — Нет, ты послушай! Сколько ненужных страданий, какое сложное устройство, и все ради чего?       — Не ори ты! Подняло тебя ни свет ни заря со своими философскими мыслями. Лежал бы себе и горя не знал…       — Просто почему ты не понимаешь? В мире столько любви, радости и тепла! А человек постоянно грустит… Ему плохо, он в депрессии и в таком состоянии может даже откидывать от себя близких.       — Пусть каждый делает что хочет, — зевнул второй и с удовольствием потянулся. Его глаза слипались, а нервный треп первого сильно ему мешал сладко задремать.       — Почему тебе никогда ни до чего нет дела?       И снова возмущение. И когда он только перестанет так эмоционально на все реагировать? Это безумно утомляет.       — А почему тебе всегда до всего есть?       Первый посмотрел на него с видом оскорбленного достоинства. Как будто само предположение об обратном ранило его. Какие чувствительные нынче все, ты посмотри!       Второй снова зевнул, на этот раз демонстративно, чтобы показать, что подобные разговоры ничего, кроме скуки, у него не вызывают.       — Знаешь, почему это меня беспокоит?       — Мне насрать. Что из этого тебе непонятно? На-сра-ть.       — Не верю! — воскликнул этот неугомонный. — У каждого в сердце есть место для любви, тепла и нежности.       — Сколько патетики! Ты навеваешь на меня скуку своими бесполезными разглагольствованиями.       — На тебя все навевает скуку, — обиженно произнес первый и отвернулся, уставившись в окно.       Второй понимал, что его счастье тишины продлится недолго, поэтому прикрыл в блаженстве глаза, пока была возможность.       И правда, наслаждаться пришлось недолго. Этот доморощенный сократ снова повернулся к нему для разговора: никогда не был способен долго и благородно обижаться.       — Я же это все к чему говорю? Человек так одинок и несчастен даже тогда, когда окружен другими людьми! Разве нельзя просто всем вместе собраться и радоваться друг другу? Когда-то кому-то тяжело на душе, можно же просто показать свою любовь и привязанность! И преданность. Главное, преданность.       — Господи, — устало произнес второй. — Ты еще так наивен и глуп! Ничему тебя жизнь не научила. Любить надо только себя. И как можно сильнее. И другие тоже пускай любят тебя.       — Почему в тебе столько эгоизма? — недоуменно поинтересовался первый, выражая искренний интерес в своем вопросе. Чем также отличался от своего собеседника.       — Потому что я знаю жизнь. И если ты не нагнешь кого-то, то этот кто-то начинает нагибать тебя. Закономерность, — любезно поделился своей «мудростью» второй. Помолчав немного, он добавил: — Плюс ко всему любовь способна навредить гораздо больше. А эгоизм…предохраняет от ненужных страданий.       — Странная у тебя философия…       — Нет у меня никакой философии, — с легким раздражением произнес второй.       — Я не верю тебе. Ты просто замкнулся в себе, ты боишься, что тебе сделают больно, что твои чувства растопчут…       Пока первый с таким пылом и энтузиазмом произносил свою речь, его собеседник смотрел на него равнодушно, то и дело сладко позевывая.       — Не надо всем приписывать свои проблемы, — только и ответил он, но, завидев выражение оскорбленного самолюбия у первого, с обреченным вздохом пояснил: — Ты на все смотришь сквозь свою призму. Везде и всюду ищешь подтверждение теории, в которую так свято веришь. Ты просто не способен увидеть хоть что-либо, помимо своих идей и убеждений.       — Зато…зато…зато я последователен! — заикаясь, пытаясь определиться, чем ответить на столь оскорбительное для него заявление, наконец сказал первый.       — В своих заблуждениях? — хмыкнул тот.       — То, что ты не согласен с моей точкой зрения, не делает ее заведомо ложной. И ты не становишься правым автоматически.       — Надо же, как завернул! — с легким оттенком затаенного уважения воскликнул второй, но готов был забрать свои слова обратно сразу же после последующей реплики.       — Не важно, кто прав. Любовь всех уравнивает в правах.       — А я только подумал, что в твоей голове хоть иногда да заводятся разумные мысли, — с досадой и разочарованием пробормотал второй.       — Что ты так протестуешь, когда я заговариваю о любви? Разве она не есть главная составляющая всего живого? Само ее существование — залог, естественное условие жизни.       Второй лишь скептически взглянул на него. Вытянув ноги на диване, вальяжно раскинувшись на нем, оставляя своему оппоненту скромный уголок, а по большому счету только подлокотник, он наконец вынес свой неутешительный вердикт:       — Ты раб любви. Ты настолько одержим самой идеей, что любить уже просто не можешь.       Первый аж задыхаться начал от нанесенного ему оскорбления. В таком его еще никто не обвинял.       — Даже сейчас…ты не слышишь истины в моих словах, потому что слишком ослеплен посягательством на твою исключительную добродетель, — лениво, почти нехотя продолжил свою мысль второй.       — Я умею любить, — возразил первый и посмотрел ему прямо в глаза. — Я верный, я честный, я преданный, я не гружу своими проблемами, всегда стараюсь поднять настроение, забочусь как могу.       — Ты боишься, что хмурого, несчастного, недовольного, капризного тебя не будут любить?       — В смысле?       — Любят не за удобство, дурень. Не за идеальность. Как раз наоборот. Любовь не идеальна, люди не идеальны, и их отношения не идеальны.       — К чему ты ведешь?       — К тому, что не надо слишком сильно стараться. Ничего хорошего из этого не выйдет.       — А зачем усложнять друг другу жизнь? Отношения нужны, чтобы помогать, заботиться, общаться, весело проводить время…       — А еще, чтобы сидеть рядом с постным лицом и не доколупываться, что не так, если человеку плохо. Не из всего нужно устраивать праздник– фейерверк.       — Я хочу, как лучше просто.       — А получается как всегда.       — И снова ты меня обижаешь.       — Это не я обижаю тебя, это ты решаешь обидеться на мои слова.       — Думаешь, что умнее меня? — прищурив глаза, поинтересовался первый. — Только потому, что умеешь выворачивать все в свою сторону?       — Не думаю, я знаю, — подчеркнуто снисходительно ответил второй и отвернулся, не намеренный продолжать беседу.       — Тебе лишь бы спорить со мной, — глубоко уязвленный, произнес первый.       — Это ты первый завел разговор. Заметь, я вообще не подписывался на эти умственные упражнения с утра.       — Я не дискуссировать хотел, я хотел, чтобы ты помог мне вывести нашего друга из депрессии. Нужно просто разработать план и следовать ему.       — Лучшее, что ты можешь сделать в этой ситуации, — это оставить его в покое. Он сам разберется со своими демонами. Не первый раз.       — Нельзя пускать это на самотек! — твердо и уверенно возразил первый.       — Хорошо, попробую объяснить иначе. Зайдем с другой стороны, — демонстративно закатывая глаза, тем самым показывая, какой тот, мол, невозможный, начал второй. — Вот, допустим, тебе грустно. Что ты будешь делать?       — Пойду погуляю на улицу, встречусь с друзьями, не буду думать о плохом, постараюсь верить в лучшее.       — Пропащий случай, — загробным голосом констатировал его оппонент.       — Почему это?       — Потому что лучший способ разобраться, почему тебе плохо, — побыть одному, — как ребенку вкрадчивым голосом объяснил второй.       — А если он решится на что-то плохое в таком состоянии? — с тревогой, словно уже видел исход, спросил первый.       — Будет нести ответственность, — флегматично произнес его собеседник. — Ты ж, когда накосячишь, получаешь по шее.       — Зато тебе почему– то всегда удается выйти сухим из воды, — с легкими нотками зависти заметил первый.       — Эээ, дружок, тут дело в мастерстве! И в вине, конечно, — с видом мудреца, постигшего все тайны Вселенной, заявил второй и задрал подбородок еще выше.       — В каком вине? — с искренним недоумением спросил тот.       — В какой, дурила, — поправил его второй и довольно зажмурился: ему доставляло особое удовольствие дразнить своего собеседника. — Если ты чувствуешь вину, то ты виноват. Если нет, то и вины твоей нет.       — Удобно устроился.       — Надо уметь выживать. А то будешь как наш друг: баба бросила, с работы погнали — он сопли и попустил.       — Он страдает, — встал на защиту друга первый.       — Он преисполнен жалостью к себе. Не более, — с долей пренебрежительности произнес второй.       — Неужели тебе совсем не больно за него?! — с негодованием спросил его собеседник. — Какой ты после этого друг?       — А я не записывался в друзья. Просто люди нынче скоры на подобный ярлык.       — Ярлык? — полный праведного гнева, переспросил этот «защитник сирых и убогих». — Дружба — самое святое!       — Так дружба или любовь? — хмыкнул второй, нисколько не впечатленный пламенной речью другого. — Ты определись.       — Дружба есть любовь. Но не всякая любовь — дружба.       — Из книги «100 цитат на все случаи жизни» слямзил? — насмешливо поинтересовался второй.       — Прекрати издеваться надо мной! Ты унижаешь мое чувство собственного достоинства.       — А оно у тебя есть? Вечно носишься с ним как с больным раком на 4 стадии! А у него просто проблемы. Это преходяще.       — Ты бездушный! Я просто пытаюсь поддержать его, напомнить, что у него есть мы. Что он всегда может рассчитывать на нашу любовь и поддержку.       — Не надо этих «мы». Я на это не подписывался, ввязывать меня не стоит, — ровным голосом возразил второй, с преувеличенным интересом разглядывая собственные ногти.       — Ты не сможешь меня убедить в том, что чурбан бесчувственный, — усиленно мотая головой в подтверждение своим словам, произнес первый.       — Ты не далее минуты назад говорил обратное, — усмехнулся этот «любитель цепляться к словам». — Совсем подурнел за этими заботами о друге.       Первый лишь вперился в него обиженным взглядом.       — Дыру просверлишь! — весело прокомментировал его поведение собеседник. — Я просто удивлен, поскольку противоречия тебе не свойственны. Ты же у нас все воспринимаешь в черно-белых тонах.       — И что плохого в этом? Убери этот снисходительный тон!       — Мир соткан из противоречий. В этом весь смысл. Не бывает абсолютного зла или добра. Это как свинец, в котором могут быть крупицы золота.       — Не важно, во что каждый из нас верит. Сейчас это не имеет значения. Мы должны объединиться.       — Без меня, — окинув своего собеседника полупрезрительным взглядом выдал второй. Он широко зевнул, а потом отвернулся.       — Я слышу шаги, — радостно воскликнул первый. — Кажется, он проснулся.       — Конечно, так орать, — пробурчал второй. — Ты и мой сон побеспокоил.       — А как ты иногда начнешь по дому ночью гойсать, дела у него, видите ли, — с возмущением заметил первый.       — Я сова, что поделать, — не испытывая и толики вины, произнес второй.       — Ты мудак, — почти беззлобно бросил первый.       — А вот и явление Христа народу, — растягивая слова, лениво произнес его собеседник.       — Иду, иду, стой там, — тут же выкрикнул первый, завидев друга. Того сильно качало, выглядел он, мягко говоря, потрепанно, и, судя по всему, едва соображал.       — Сейчас, сейчас, — пробормотал он, в состоянии анабиоза продвигаясь к холодильнику. — Поедим и все будет хорошо. И потом я посплю. Желательно подольше. Желательно навсегда.       — Нет, нет, нет, ты так не говори! Это депрессия заставляет тебя так думать. Мы поедим и будем гулять! На улицу пойдем.       — Да оставь ты его в покое, дурень неугомонный, — вальяжно поднявшись с дивана и неспешной походкой пройдя на кухню, заявил второй. Он мягко отодвинул первого от своего друга, оказываясь ближе.

***

      — Нате, — безликим тоном произнес тот и насыпал по мискам корм. — Вам вообще кто-нибудь объяснял, что будить человека в 5:30 утра в субботу — это преступление?       — Я, но он меня не слушал, олух. О высоком потянуло поговорить, — в тон хозяину ответил кот, но тот его, естественно, не понял. Однако за ухом почесал и придвинул миску поближе.       Пес, в отличие от своего «сокамерника», ел жадно, торопясь, придерживая миску лапой, чтобы она не ускользала из-под носа.       — А он мне первому насыпал, — с дьявольским весельем в голосе шепнул кот тому на ухо.       — И что? Это ничего не значит! — с легким оттенком обиды воскликнул пес.       — Это значит, что он любит меня больше! — злорадно ухмыльнувшись, ответил тот.       — Неправда! Ты же любишь меня? Любишь? — подпрыгивая, чтобы заглянуть в глаза своему другу, с надеждой вопрошал он.       — Теодор, эти твои нежности… Ну ладно, иди сюда, мой хороший, — сдавшись под напором всепоглощающей собачьей любви, ласково погладил пса человек.       Кот смотрел на все это с некоторым чувством превосходства. Мол, он до такого не опустится. Увольте.       Когда любвеобильный Теодор выразил свой щенячий восторг и собачью преданность (выражаясь словами высокомерной пушистой морды представителя семейства кошачьих), человек перебрался на диван. Легкая улыбка тронула его губы, в теле ощущалось куда больше расслабленности. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Теодор тут же свернулся калачиком у него в ногах.       Принц (не только имя кота, но и его личное мнение о себе) гордо прошелся рядом, легко и грациозно одним прыжком оказался на диване и незаметно устроился поблизости к человеку.       — И все-таки ты любишь его, что бы ни говорил, — отметил с победоносным тоном в голосе Теодор.       — Не тявкай, — зажмуривая в блаженстве глаза, только и ответил кот и аккуратно положил лапу на бедро человеку.       Услышав тихое мурчание Принца, пес не стал это комментировать (он ведь хороший и добрый мальчик), лишь прижался всем телом к ногам хозяина, чтобы согреть и помочь погрузиться в сон.