Playing For Keeps

Все началось с обычной шутки. По крайней мере, так думает Чимин. Все началось либо с безобидной шутки, либо с какого-то смехотворно глупого спора, который кто-то из всей их компании придумал поздней ночью после приличного количества выпитого пива и минимального количества сна на мебели и на потертом ворсистом ковре в квартире Намджуна. Квартира старшего находилась за пределами кампуса, пока остальные влачили свое жалкое существование в общежитиях. Тонкие, бугристые матрасы, бежевые стены, окружавшие клаустрофобически маленькое пространство, которое, если повезет, не придется делить с кем-то совершенно левым — не очень радужная перспектива, если быть предельно честным. Возможность растянуться на уродливом ковре Намджуна, размахивать руками и ногами во все стороны и не касаться стен вокруг себя, потому что пространство позволяло — невероятная роскошь, о которой Чимин вспоминает и по сей день. Чимину кажется, что они собираются у Намджуна постоянно, и совершенно неудивительно, что он до сих пор не может вспомнить, с чего именно все началось. Большинство их темных, полубезумных и опрометчивых затей появились на свет из-за тривиальной такой скуки. Чимин почти уверен, что все началось именно так. Шутка, вызов, спор, который кто-то предложил, затеял, выдвинул в кромешной тишине, которая длилась, почему-то, странно долго. Чимин считает, что игра должна быть забавной для всех ее участников, но Чонгук играет в нее так же, как и во все остальные игры, с которыми он сталкивался раннее: сосредоточенно, целеустремленно, безжалостно. Должно быть, это до слез ужасно. В общем-то, это стало традицией. Всякий раз, когда они собираются все вместе, Чонгук флиртует с Чимином. Агрессивно, целеустремленно, сосредоточенно, как будто он идет по лабиринту Минотавра и где-то в конце его точно будет ждать отливающий золотом трофей. Чимин смущенно интересуется, есть ли у Джина деньги. Он почти уверен, они есть у Хосока. Они слишком долго продолжают эту игру. Срок близится к двум годам. Чимин думал, что Чонгуку станет скучно и неинтересно спустя столько времени. В конце концов, яркая реакция Чимина не могла быть его конечной целью. Чимин внимательно следил за тем, чтобы держать себя в руках, какими бы нелепыми и неловкими не были действия Чонгука. Самое масштабное и реально значимое, что он мог себе позволить — снисходительная улыбка, посланная исключительно Чонгуку, смех, который он уже разделял с остальными, когда Чон вбрасывал какие-то невероятные шутки. Чонгук — тот еще шутник, любящий удивлять (и, в случае бедного Хоби, пугать) своих любимых друзей. Чем острее и ярче реакция, тем лучше. Никто не застрахован от его блистающего чувства юмора, поэтому Чимин может понять, почему это все началось. Но он уже очень долго бегает за ответом на вопрос «почему это продолжается так долго?». Юнги неторопливо подходит к Чимину, который расселся на диване Намджуна. Мин грызет креветочные чипсы, прежде нагло утащенные с общего стола. Юнги бросает взгляд на рваный букет цветов в руке Чимина, который Чонгук бесцеремонно бросил ему на колени почти в тот самый момент, когда оказался в квартире Намджуна. Сегодня тот самый день — совместный еженедельный ужин. — Что-то новенькое, — замечает Юнги, рассеянно слизывая кончиком языка оставшийся в уголках рта соус, с которыми он ел чипсы из креветок, — Лунные цветы? Чимин переводит свой беспомощный взгляд на Юнги. — Честно говоря, больше похоже на сорняки, — он смахивает комочки засохшей грязи от корней цветов с джинсов, — Думаю, он сорвал их с чьей-нибудь клумбы по дороге сюда. Позади них, на кухне, голоса повышаются в напряженном ритме, который одновременно знаком Чимину и в то же время совершенно чужд. Но Чимин быстро определяет, что голоса принадлежат Хоби и Тэ, которые расходятся во мнениях по поводу количества вина, которое нужно добавлять в крем-брюле. Джин также пытается доказать этим дурачкам, что, вино, вообще-то, не добавляют в крем-брюле, спасибо большое, что слушаете меня, вы, два гурмана. Среди высоких и чистых голосов этих трех, голос Намджуна более низкий и успокаивающий. Он напоминает им, что, мы сейчас даже не делаем ваш этот крем-брюле, это не имеет никакого значения. Над звуками всего непрекращающегося спора отчетливо звучит смех Чонгука. Уши Чимина улавливают звук так, будто они изначально были настроены на него. Чимин хмурится. Он не должен так волноваться из-за каких-то там цветов. Каких-то там сорняков. Без разницы. Чимин снова обращает внимание на зелень, которую держал все это время у себя на коленях. — Хен, я думаю, это все зашло слишком далеко. Рядом с ним, где-то на подлокотнике дивана, фыркает Юнги. — Это ты только сейчас соизволил провести черту? Цветы? Да неужели, Чимин? Как насчет того раза, когда Чонгука арестовали за попытку украсть для тебя тот дорожный знак? Или когда он организовал целый флешмоб, призывая людей спеть ОСТ из «Гоблина»? Или когда он пытался вальсировать с тобой около фонтана, потерял равновесие, и в итоге в воде оказались вы оба? Любой из этих случаев был бы отличным шансом, чтобы положить конец всему этому безумию. Но… серьезно? Букет цветов — то, что тебя действительно взволновало? — старший поднимает бокал в шутливой попытке сделать тост, — Рассказывай. Чимин дернулся, уловив скрытый смысл в словах Юнги. Он подтягивается и вызывающе вздергивает подбородок. — Положить всему этому конец? Как, черт возьми, я должен положить конец тому, что не имеет ко мне никакого отношения? — Не имеет никакого отношения… — бормочет Юнги, недоверчиво поглядывая на Чимина. Затем он останавливается, моргает, а его лицо становится совершенно пустым, как бывает, когда он все обдумывает, соединяя все точки между собой в голове. Они дружат слишком долго, чтобы Чимин не узнал этот взгляд. Он видел его много раз во время их споров, которые неизбежно происходят между близкими людьми. Когда у Юнги было такое выражение лица, это могло означать лишь одно — он взвешивает вызывающие вещи, которые он хотел бы сказать. Завидное умение — делать паузу и оценивать ситуацию со всех сторон. Чимин молчит. Его собственный рот часто открывается сам по себе в самом горячем эпицентре всего момента и извергает вещи, которых на его уме даже не было. Часто все это происходит к его собственному ущербу. Он совершенно уверен, что не хочет слышать ни одного из слов, которые сейчас крутятся в голове Юнги. Он оглядывается по сторонам, пытаясь увести разговор в сторону, но Юнги начинает говорить, не давая ему и шанса. — Ты серьезно так думаешь? — тихо спрашивает Юнги, одаривая Чимина пристальным взглядом, от которого у последнего всегда внутри все сжимается, заставляя его чувствовать себя маленьким, совершенно очевидным и мелочным, — Ты всерьез думаешь, что к тебе это не имеет никакого отношения? Чимин морщится от этого взгляда. — Это просто шутка, хен. Она продолжается так долго, что, я думаю, никто не помнит с чего это все началось и к чему должно было привести, — он не добавляет, что эта «безобидная» многолетняя шутка ранит его и по сей день. Юнги добр, но также невероятно умен, и он бесспорно понимает, что признание — не то, с чем Чимин готов иметь дело прямо сейчас. Шум дебатов с кухни усиливается. Раздается стук, будто кого-то или что-то с силой опускают на пол снова и снова. Смех Чонгука превращается в звук, похожий на кудахтанье. Глаза Юнги устремляются на звук: Чимин прикрывает глаза, невероятно благодарный небольшой передышке от такого недолгого, но напряженного разговора. — Если уж цветы тебя так взбесили, то я хочу место в первых рядах, когда дело дойдет до шоколада, — как-то рассеянно произносит Юнги. Чимин фыркает, изображая легкомыслие, которым здесь даже и не пахнет. — Я уверен, что цветы — чистая случайность. Также я уверен, что скоро он вернется к более жестким знакам внимания и в конечном итоге придется вытаскивать его из тюрьмы за что-нибудь действительно сумасшедшее. Юнги снова прознает Чимина своим «тем самым» взглядом. — Это то, чего хочешь ты? Чимин оглядывается. Он должен убедиться, что Чонгук не слышит их разговор. Если исключить эту странную… вещь… происходящую между ними, Чонгук — один из самых близких его друзей. Чимину очень не хотелось бы его обижать. — Я знаю, как мне стоит реагировать на все подобное с его стороны. Просто это… кажется чем-то совершенно иным, — поглядывая на цветы, он тихо шепчет Юнги, — Все его действия мне всегда казались частью этой глупой шутки, понимаешь? Возмутительными, глупыми, и, не знаю, совершенно безобидными. — Ну да. Букет цветов — невероятно опасная штука, — закатывает глаза Юнги, однако, его фраза немного снимает напряжение. Чимин слабо улыбается и осторожно откладывает цветы в сторону. — Не в его характере, — настаивает он. Когда Юнги молчит, явно ожидая, что Чимин объяснит свою фразу, Чимин разочарованно опускает голову. Обычно у него лучше получается объясняться, но беда в том, что он сам не понимает, почему какой-то дурацкий букет расстраивает его так, как никогда не расстраивали лунные серенады и грандиозные жесты. Он делает вдох и решает попробовать снова, — Наверное, это похоже на что-то более личное? Все остальное было похоже больше на сплошное цирковое представление. Все дело было в реакции. Моей, остальных. Все это делалось для всеобщего смеха. Юнги усмехается, глядя на медленно увядающие цветы. — Значит, тебя сбивает с толку вся эта приватность, а не сами цветы? — Может быть, — Чимин закусывает губу, — может, сама презентация. — Что, он просто приволок их, кинул в тебя и «бум, детка, цветы» или что-то в этом роде? Чимин засмеялся, несмотря на тяжеловатый груз на его плечах в виде непрекращающихся дум. — Нет, но, как я понял, ты именно этого и ожидал, ха? Это было бы неплохо для парня, который провел ночь в обезьяннике, потому что его поймали на демонтаже уличного знака. Но все было совсем не так, — Чимин начинает играться со своими кольцами. Он делает так только, когда нервничает. Это глупо, потому что кто вообще может нервничать из-за какого-то там Чонгука? Чимин намеренно прячет руки. Юнги слишком странно на него смотрит. — Тогда как это было? Сбитый с толку, Чимин просто пожимает плечами. — Он просто пришел, бросил их мне на колени и сказал, что они напоминают ему обо мне. Что, — добавляет он, неуверенно поглядывая на пучок корней и тонкие стебли, — не совсем похоже на комплимент. Юнги снова замолкает. Его острый взгляд мечется между растерянным выражением лица Чимина и букетом увядающих цветов на подлокотнике дивана. Чимин ждет, что его друг скажет хоть что-нибудь, чего он сам на самом деле не очень хочет слышать, и готовится к ответным словам, которые, без сомнения и каких-либо предварительных обдумываний, просто вырвутся изо рта. Он просто… не хочет больше говорить о Чонгуке. Он не хочет больше думать о Чонгуке, но это, вероятно, безнадежное дело. Он давно перестал надеяться на то, что мысли о Чоне исчезнут хоть на пару дней. Вместо непрошеных советов и предположений Юнги просто наклоняется вперед и взъерошивает волосы Чимина. — Бедный ребенок, — тихо говорит он, а затем уходит на кухню, оставляя Чимина совсем одного.       

___

       Уже поздно, и намного прохладнее, чем ожидал Чимин после столь теплого дня. Сейчас июнь, но он только-только сменил май, поэтому Чимин жалеет, что не просмотрел прогноз погоды, прежде чем отправиться к Намджуну. Тогда он бы не пошел домой в одной футболке. Он все-таки сдался и выпил бокал вина после ужина — выхватил его из рук Джина, как спасательный круг, и выпил залпом, надеясь, что алкоголь хоть немного успокоит его нервы, но это не совсем сработало… мало того, теперь еще и в туалет хотелось. Дом недалеко, всего в нескольких кварталах, но Чимин жалеет, что не остался у Намджуна на подольше, пока кто-нибудь не собрался бы уходить, чтобы они смогли пройти часть пути вместе. Ему было бы с кем поболтать. Однако, он здесь и он совершенно один, наедине со своими глупыми, очень глупыми мыслями. Однако ждать кого-то было невозможно. Они расположились в гостиной. Юнги и Хосок втиснулись в огромное кресло, а Намджун, Джин и Тэ крепко прижимали Чимина к подлокотнику дивана. Чонгук выбрал пол. Он почти всегда так делал, утверждая, что это то самое место, где он может вытянуться так, как ему заблагорассудится. Кроме того, он неизменно засыпал там, где лежал, положив голову на собственные руки. Чимин часто проводил много времени, просто наблюдая, как вздымаются и опускаются бока Чонгука с каждым вздохом. Это было увлекательнее, чем любой фильм, выбранный их компанией на вечер. Какое вообще это имеет значение? Просмотр, особенно исподтишка, еще никому не вредил, а увлеченные фильмом парни никогда не замечали действий Чимина. Сегодня Чонгук сделал точно так же, как и всегда. Но он предпочел прислониться спиной к дивану, устроившись между ногами Тэ и Чимина. Что… ладно, Чонгук как бы имеет право сидеть там, где ему хочется, но означает ли это, что Тэхен должен протянуть руку, свободную от поддержки миски с попкорном, и запустить пальцы в волосы Чонгука? Нет, вообще ни черта не означало, однако, Тэ все равно сделал это, даже как-то рассеянно и нежно, не отрывая взгляд от фильма и спокойно жуя свой дурацкий попкорн. Как будто Чимин тут не умирал рядом с ним. Чимин зачарованно смотрел, как пальцы Тэхена путались в шелковистых волосах Чонгука, а затем почувствовал целый табун мурашек, бегущих с невероятной скоростью по всему его правому боку, когда голова Чонгука опустилась на ногу Чимина. Он с ужасом наблюдал, как Тэ продолжал играться с волосами Чона, убирая пряди назад и заправляя за уши. Со своего «наблюдательного пункта» Чимин видел, что глаза Чонгука прикрыты, а темные ресницы веером обрамляют очаровательные щечки. Весь бок Чимина горел от непонятного волнения. Он чувствовал, как сильно бьется его собственное сердце. Чонгук удовлетворенно вздохнул и обнял Чимина за лодыжку, вцепившись пальцами в ткань джинсов. Джин проходил мимо с бокалами вина для себя и Намджуна, но Чимин, ослепленный смущением, тоской и желанием, тут же перехватил один. Он выпил его залпом, причинив невероятную боль его горлу (и его чувствам, так как вино, если честно, так себе), но у него была жалкая терпимость к напитку, и это хоть немного сгладило его нервы. Все, что угодно, лишь бы заглушить боль от близости, остановить свои мысли, которые обычно удавалось сдерживать без особого труда, не дать собственным руками зарыться в мягкие волосы Чонгука, не дать пальцам коснуться аккуратного хряща его уха, провести по шее туда, где кожа скрывается за воротником рубашки. В конце концов, после того, что казалось годами, но, вероятно, длилось всего полчаса или около того, Чонгук переместился так, что его голова соскользнула с ноги Чимина на диван между ним и Тэхеном. Чимин воспринял это как личное чудо и вскочил с дивана будто ошпаренный. Настолько быстро, что у него на мгновение закружилась голова. — Что ж, отлично повеселились сегодня, — сказал он всем в комнате, — Вещи заберу утром, я домой, — а затем просто бросился к двери, не дожидаясь ответа. Так что, нет, ждать кого-либо, кто пойдет с ним домой не пришлось. Это всего в десяти кварталах отсюда; Чимин мог бы добраться домой от Намджуна пребывая во сне — он делал это, или почти делал, несколько раз, и никто никогда его не беспокоил. Не то, чтобы возникновение всяких экстренных ситуаций было невозможным, не то, что Чимин не думает о риске время от времени, но он… он действительно просто не мог больше находиться на этом диване. Кто знает, что бы он сделал или сказал, какие бы мысли могли бы явиться свету, если бы он остался, если бы позволил своим пальцам ощутить мягкость волос Чонгука? Чимин вздыхает, немного удивленный тем, что не видит пара в воздухе от своего дыхания, а затем понимает, что это, вероятно, вино и нервы в совокупности, поэтому он чувствует себя прохладнее, чем на самом деле. Он сутулится, засовывает руки в карманы джинсов и снова мечтает о куртке. Когда она из ниоткуда опускается на его плечи, Чимин издает непонятный вопль и отпрыгивает прочь, в прыжке разворачиваясь, поднимая кулаки и встречаясь взглядом с… — Чонгук? Чонгук смотрит на Чимина широко раскрытыми глазами с застенчивым выражением лица, когда наклоняется, чтобы поднять упавшую в результате странной последовательности действий куртку. Он быстро выпрямляется и, прежде чем Чимин успевает сказать что-нибудь еще, поднимает руку с охапкой полевых цветов, которые Чимин случайно (или нет?) оставил на столе. — Я… ты забыл их, — что-то промелькнуло на его лице, когда Чимин посмотрел на него. Что-то похожее на сомнение, — Или… ты не хотел забирать их? — рука, держащая цветы, опускается, — Да уж, они поникли немного, и они уже не очень красивые, но я… — вздыхает Чонгук, смотря вниз, себе под ноги, — Возьми хотя бы мою куртку. На улице холодно. Чимин, сердце которого все еще колотилось от неожиданного появления куртки, когда он потерялся в собственных несчастных, кружащихся мыслях, открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «спасибо» или «нет, слушай, тебе лучше уйти», но затем произносит то, что делает его таким же удивленным, как и Чонгука: — Зачем ты принес цветы, Чонгук? — его тон резче, чем планировался изначально, но испуг, видимо, сыграл свою роль. Стена, которую Чимин аккуратно выстроил сегодняшним вечером, как он делает каждый раз, когда Чонгук выбрасывает очередную штучку с двумя сторонами, была безжалостно проломлена. Он чувствует себя обиженным, смущенным и немного сердитым. Чего он никогда не позволял себе, происходило. Почему никто не спросил его, хочет ли он этого? Чонгук моргает. Уличный фонарь позади него создает золотой нимб вокруг его головы. — Я уже сказал, почему я это сделал. Скрестив руки на груди, Чимин нетерпеливо фыркает. — Нет, ты не говорил. Ты произнес какую-то слащавую фразочку, а затем свалил на кухню на большую часть ночи, — прежде чем он останавливается, он выхватывает увядшие цветы из рук Чонгука, — Ты не можешь так поступать, Чонгук. Просто не можешь. Нахмурившись, Чонгук забирает букет обратно. — Это не было слащавой фразочкой. И если ты не хочешь их, мог бы просто сказать об этом! Чимин скрипит зубами. — Может, я хочу их! — он шипит, забирая у Чонгука цветы. Снова, — и она была слащавой. Я вообще не понимаю зачем ты сказал это. Никто не услышал тебя! — его зубы стучат на последнем слове, но он полностью игнорирует этот факт, засматриваясь на младшего. Чонгук хмурится и делает шаг вперед, набрасывая куртку на плечи Чимина. — Почему меня должно было волновать, что меня никто не услышал? — он выглядит искренне смущенным, несмотря на явное раздражение. — Потому что это часть шутки, которая продолжается уже не первый год, — отрезает Чимин. Ему хочется свернуться калачиком под теплой тяжестью куртки, хочется закрыть глаза и глубоко вдохнуть, наполнить легкие чистым, пряным ароматом Чонгука, но он не может позволить себе этого. Он слишком зол на себя, на Чонгука, на весь гребанный мир. И он так устал от этого всего. Все это должно прийти в голову рано или поздно, и если оно хочет прийти в голову на улице в полночь, то ладно, то так тому и быть. Чимин просто не может больше этого выносить, — Ты годами делаешь все эти безумства, чтобы посмеяться, чтобы рассмешить всех вокруг, но как я, черт тебя побери, должен реагировать на что-то подобное? — он обвиняюще тыкает пальцами в рваные цветы. Бедные, несчастные цветочки. Чонгук щурится. — Ты думаешь, что все это — просто шутка? — тихо спрашивает он. Желваки двигаются, что совсем нетипично для Чона, а его большие темные глаза изучают Чимина. Он не улыбается, в его глазах не мелькает озорной блеск. Чимин впервые чувствует неуверенность в собственных выводах и мыслях. В голове раздается голос Юнги. Ты всерьез думаешь, что к тебе это не имеет никакого отношения? Да. Чимин слишком упрямый. — Да, — отвечает он уже вслух, — и это не смешно. Я устал от смеха. Я устал от того, что все смеются надо мной, когда ты делаешь что-то нелепое. — Значит, ты считаешь меня нелепым, — плечи Чонгука опускаются, а руки оказываются в карманах спортивных штанов. — Чонгук, ты буквально спел мне серенаду посреди чертового японского ресторана. Ты пытался украсть для меня уличный знак и оказался в обезьяннике за вандализм. Ты ворвался в кабинет декана, чтобы крикнуть в чертов микрофон на весь универ «Я люблю тебя, Чимин-щи!». Хоби до сих пор смеется над этим, а это, прошу тебя заметить, было в сентябре прошлого года, — Чимин раздраженно вздыхает и жестикулирует охапкой цветов, которую уже никому и никогда не спасти, — Ты чуть не утопил меня в фонтане! Так что, черт возьми, я должен думать о долбанном букете долбанных лунных цветов? Взгляд Чонгука встречается с взглядом Чимина. Смущенный румянец покрывает все его скулы, видимый даже в свете уличного фонаря, отбрасывающего тень на его лицо. — Это, — говорит он, передразнивая пренебрежительный тон Чимина, когда он махал рукой в сторону цветов, — были мои отчаянные попытки заставить тебя заметить меня. Чимин пытается проглотить то, что кричит ему изо всех сил его собственное сердце. Глупости. И все же ему удается говорить непринужденно. — Что ты несешь, Чонгук? Мы видимся, типа, каждый день. Чонгук качает головой. Его щеки по-прежнему горят, но он не сводит глаз с Чимина. — Но ты по-прежнему не замечаешь меня, — тихо говорит он, — Я годами пытался заставить тебя посмотреть на меня, хотя бы на минуту. Ты всегда смеешься надо мной или игнорируешь меня, а я просто… у меня бы не хватило духу пройти через это все снова. Я просто не знал, что сделать еще. А потом я просто увидел их, — он вздергивает подбородок в сторону сорняков, а выражение его лица становится почти что печальным, — Они были такие красивые и яркие. Они заставили меня улыбнуться, хоть я и не хотел, хоть я и не чувствовал, что мне есть чему улыбаться. — Чонгук… — Так что ты можешь называть это сопливой фразочкой, хен. Если тебе так хочется, — прерывает его Чонгук. Его лицо сморщилось, как будто он должен был произнести эти слова и затем проклинать последствия, — Но они заставили меня подумать о тебе. Я подумал, что смогу отдать их тебе, когда мы будем вдвоем, и, может быть, у меня хватит смелости сказать тебе что-то действительно личное и искреннее, когда будем только я и ты. Но ты просто сидел на диване Джун-и-хена и выглядел так… так… Я просто запаниковал, окей? — он проводит рукой по своим волосам с таким видом, будто предпочел бы оказаться где угодно, но только не здесь, посередине тротуара в полночь, исповедуясь над пучком увядших цветуечков. Сердце Чимина просто разрывается в ритме, настолько громко, что он не уверен, правильно ли он все расслышал. Он так долго сдерживал, игнорировал и пытался подавить свои чувства, что произнесенное ранее казалось для него просто каким-то… чем-то из ряда фантастики, знаете. — Я не знаю, что сказать, — еле слышно произносит он. Но это совсем не так. Он знает, что сказать, знает, что хочет сказать, но он просто слишком напуган, чтобы вымолвить хоть слово. Если он неправильно расслышал или неправильно понял, что пытался донести ему Чонгук, или сделал много выводов… Он должен быть максимально осторожен; ему невыносима мысль о том, как будет унизительно, если он неправильно поймет своего друга, — Что именно ты пытаешься мне сказать? Чонгук снова щурится, словно пытаясь понять, смеется ли над ним Чимин или просто дурачится. А затем просто вздыхает: — Серьезно, Чимин? — он невозмутимо стоит на месте, чуть сгорбившись от прохладного ночного воздуха, — А как ты, блять, думаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Раздражение вспыхивает в Чимине, рассеивая смущение и страх быть смущенным. Он снова пихает цветы обратно в Чонгука вместе с его гребанной курткой. От холода его пробирает дрожь, но на это сейчас плевать с высокой колокольни. — Боже мой, это так все нелепо, — бормочет он, — Забудь. Я ухожу домой. Он делает шагов пять, прежде чем рука Чонгука хватает его за запястье. Он не успевает даже открыть рот, чтобы возразить. Чимин оказывается в объятиях Чонгука. Старший слышит сердцебиение Чона, отдающееся эхом его собственного. — Я все порчу, — бормочет Чонгук Чимину в волосы, — Ты когда-нибудь боялся сказать что-то настолько сильно, что предпочел бы выставить себя полной задницей, чем рискнуть быть осмеянным за свои истинные чувства? Не решаясь заговорить, Чимин закрывает глаза и кивает, прислушиваясь к биению сердца Чонгука. Он думает, что это самый удивительный звук, который он когда-либо слышал. Его руки медленно обвиваются вокруг тонкой талии Чонгука, все еще неуверенный, что именно этого хочет от него Чонгук, но он неспособен сделать что-либо еще. Гнев покидает его, оставляя ощущение странной опустошенности, но он думает, что если бы он мог побыть в объятиях Чона еще немного, то эта пустота заполнилась бы теплом и чувством безопасности, хотя бы ненадолго. — Именно так я себя сейчас и чувствую, — продолжает Чонгук. Его теплое дыхание опаляет лоб Чимина, — Я действительно боюсь, хен, очень боюсь, но я устал вести себя как долбанный клоун, чтобы зарыть это в глубокую нору. Я подарил тебе цветы, потому что ты мне нравишься. Я пытался сказать тебе об этом два года, но все время слишком увлекался и все становилось каким-то сумасшествием. Чимин слышит небольшую улыбку в голосе Чонгука, когда он произносит слово, которое Пак так часто повторял сегодняшним вечером. В голове раздается голос Юнги. Снова. Чимин открывает глаза. Ты всерьез думаешь, что к тебе это не имеет никакого отношения? — Они обо всем знают, — как-то задумчиво произносит Чимин, слишком шокированный таким выводом. Чонгук кивает, соприкасаясь подбородком с макушкой Чимина. — Все это время они смеялись надо мной, никак не над тобой. Если бы я знал, что ты думаешь, что все смеются над твоей реакцией… — он замолкает, слегка пожимая плечами, — Я бы постарался сказать тебе обо всем прямо намного раньше. Теперь ты ненавидишь меня? О, Боже правый, это звучит так по-детски, — вздыхает Чонгук, немного отстраняясь, чтобы взглянуть в глаза Чимина, — Это звучит так незрело, но это один из моих самых больших страхов: не просто быть отвергнутым — Господи, упаси, — но и разрушить все то, что у нас уже есть. Ты еще ничего толком не сказал мне, а я уже ужасно нервничаю, и не хочу ничего портить, так что, не мог бы… если ты не против… Чонгук внезапно замолкает, когда Чимин приподнимается на цыпочки, чтобы прервать его слова сладким поцелуем, мягким, воздушным и далеко не дружеским. — Это так нелепо, — бормочет Чимин в губы Чонгука, — Ты такой нелепый, — он снова целует Чонгука, восхищаясь мягкостью его губ, сладким изгибом, когда тот улыбается прямо в поцелуй. Затем он вздыхает, опуская голову и прижимаясь ею к ключицам Чона, охваченный застенчивостью, — Все это время. — Все это время? — тихо повторяет Чонгук, натягивая куртку на плечи Чимина, а затем снова обнимая его, не заботясь о том, что они все еще посередине дороги на улице, — Все это время что, хен? Чимин тихо смеется, веря и не веря одновременно. — Все это время ты пытался сказать мне, что я тебе нравлюсь, а я делал все, что мог, чтобы не показать, насколько сильно мне нравишься ты. По тем же причинам, — он снова смеется, на этот раз громче, и качает головой, — я думал, что ты просто играешься со мной. Типа, это же просто шутка. — Если бы это было и так, то наша игра затянулась бы на вечность, — тихо произносит Чон, застенчиво улыбаясь. Вместо ответа Чимин поднимает голову, чтобы снова поцеловать Чонгука, как будто не они находятся посередине чертового тротуара в холодную июньскую ночь. Он целует его нежно, медленно и сладко, думая, что он не против играть в эту игру до конца своих дней.