Механика сердца

Шрам на груди почти зажил, хотя иногда все еще побаливает и кровит. Обычно, это из-за слишком сильного стресса, которым наполнена жизнь полицмейстера, или из-за чрезмерных нагрузок, когда сердце, кажется, может выпрыгнуть из груди. Но Александру, волевому и сильному человеку, хватает духа научиться контролировать собственные чувства: он обуздал ненависть, раздраженность, презрение и даже радость! — лишь одно чувство он не смог обуздать даже за последние 10 лет — чертову любовь. Механическое сердце он получил на второй год Кавказской войны. Военный лекарь достал едва бьющееся, но живое сердце, сломав Бинху ребра. Это было больно настолько, что Александр срывал горло, крича. Его не брал ни лаундаум, ни литры алкоголя, которые в него вливали сестры милосердия. После того, как доктор все же достал сердце, Бинх отключился. Очнулся уже с зашитой грудью, едва дыша от боли в ребрах. Доктор — кажется, он был британцем — усмехнулся.  — Очнулся, спящая красавица. Ты спал четыре дня. Мы думали, что ты уже не очнешься. Александр раскрыл сухие губы, хрипло спросил:  — Как я?  — Как ты выжил? Я переделал твое сердце, — на ошалевший взгляд Бинха, доктор пояснил: — Вставил насос, добавил стержней, шестерёнок, вставил трубы, чтобы твоя кровь проходила через сердце. Ну не смотри на меня так, я давно планировал. Но не брать для экспериментов живого человека, а ты…  — Был одной ногой в могиле. Меня не жалко, — раздраженно зашипел Александр, и тут же застонал — сердце ударилось о ребра.  — Не советую тебе так бурно реагировать, парень. Сердце будет биться о ребра, а если, — доктор внимательно посмотрел на Бинха. — Влюбишься — слетят шестеренки, и ты помрешь. Саша изломил брови, внимательно глядя на мужчину. Но тот собрал инструменты в саквояж и вышел из палаты. Бинх втянул воздух. Потом еще раз. И еще. На выдохе он разрыдался. После того, как четыре года назад Александра все же направили в Диканьку, а жизнь его стала спокойней, сердце перестало так часто шалить. За шесть лет Саша остыл. Не реагировал на все так бурно, как по молодости — быть может, это было взросление, а быть может, обычный страх смерти. Жизнь — пусть и без чувств — все же была куда лучше, чем смерть. Ведь смерть подводит окончательный итог, а жизнь дает столько возможностей. Саше не было тяжело не любить — в конце концов, это не означало целибат — после разрыва помолвки он и не думал о жене. Бинх давил в себе любые симпатии к девушкам, которые возникали за шесть первых лет. А вот эту — к этому несмышленому, нелепому и даже смешному писарчуку — не смог подавить. Четыре года назад, впервые увидев его у себя в участке, — Тесака приставили к Бинху, как личного писаря — Александр поймал себя на резкой боли в ребрах от биения сердца. Сначала Саша, грешным делом, подумал на усталость. Но потом понял, что каждый раз при взгляде на Степана сердце сильно бьет по груди. Бинх списал это на перемену обстановки, стресс. И просто не понял, не успел понять, что влюбился. А когда понял — было поздно. За четыре года Бинх овладел своими эмоциями. Сердце по-прежнему болело, но уже не остро, а ноюще — как болит старая рана, которую бередят. При взгляде на верного помощника оно все норовило биться сильнее, норовило заставить дыхание сбиться. Саша не давал. Сжимал зубы, отворачивался, уходил на улицу и бил кнутом по чучелу до тех пор, пока руки не начали разжиматься от боли. А Степан — чистая, верная душа — непонимающе заглядывал в глаза Бинха, ловил его взгляды, почти моляще. Тесак не понимал, почему же Бинх отводит глаза, огрызается пуще прежнего. Наверное, думал Степан, он полицмейстеру не по нраву. Александр Христофорович просто устал от него — от того, что он глупый, суеверный, нелепый, болезненный — отчаянно пытался выслужиться перед ним. Тесак опускал глаза, каждый раз, когда его мысли шли в это русло. Тихо ненавидел себя, украдкой смотрел на Бинха, любовался. И понимал — пропал он. Потонул в этих глазах, что, словно трава мягкая; потонул в этих волосах, как в кружевах снегов; потонул во властном, крепком голосе, который окутывал бархатом, затягивал в себя, как мавки затягивают на дно, пока водная гладь не сомкнется над головой, и ты, несчастный, не поймешь, что это конец. А Саша надеялся, что оно скоро пройдет. Потому что чувствовал, что еще немного и он не сдержится — пойдет и признается, и будь с его глупым, неверным сердцем, что будь. Пусть хоть остановится — губы он, Бинх, уже в кровь изрезал молчанием.

***

После того ранения в особняке Данишевских, выздоровление Бинха Бомгард назвал «медицинским чудом». Самого Александра тоже это интересовало — как он, как его механическое сердце выдержало? Леопольд говорил, что полицмейстера спасла исключительно его сила воли. Ну и, разумеется, талантливые руки доктора. Николай Васильевич остался до полного выздоровления немца — занял его место, вместе с Вакулой следил за порядком. Тесак же не смел отойти от Александра, помогал, а пока тот метался в горячном бреду, заботливо и ласково вытирал пот со лба Бинха. И был подле, словно верная жена. Саша все хотел признаться, но боялся, что Степан сочтет это больным бредом. А заставить себя сказать еще раз он не сможет.  — Степан, — Бинх уже пару дней вновь сидел на своем прежнем посту — силы возвращались, сердце вновь шалило, так что — чего терять?  — Александр Христофорович, — Тесак поднял голову, глянув на начальника.  — Подойди, — Александр и сам встал, обошел стол и прижался к нему поясницей. Степан послушно встал, подошел, непонятливо глядя на немца. Бинх в очередной раз подивился внешности своего писаря — красивый, не тонкий, но стройный — такого в руках держать будет одно удовольствие. Если, конечно, он выживет. И, конечно, если Степан ответит взаимностью. Отказ страшил Сашу больше, чем смерть.  — Ты меня сейчас послушай, Степан, да перебивать не смей, — Александр серьёзно посмотрел на своего помощника. Тот быстро-быстро закивал. — То, что сейчас я скажу…меня терзает уже четыре года. Но тебя это ни к чему не обязывает. Ты меня понял? — Тесак снова кивнул, все так же молча. — Я, — Бинх выдохнул в сторону, прикрыл глаза — сердце билось так сильно, что было больно до стонов. — Я люблю тебя. В ответ лишь молчание. Сердце разрывалось, за ребрами ему было тесно, набатом его удары били по ушам и в висках. «Конечно, — горько подумал Бинх. — Что еще можно было ожидать». А потом пришло тепло Степановых рук. От сжатых на столе пальцев выше, к локтю, плечам, пока не легли на спину, на лопатки, притягивая к себе. Бинх обнял Тесака в ответ, сцепляя руки на его талии. Сердце почти ломало ребра, выпрыгивало из груди, ударяясь о грудь Степана. Александр уже хотел застонать, поднял голову, но вместо стона, для которого он уже открыл губы, ощутил на своих устах губы Тесака. Сердце тут же успокоилось. Быть может потому что доктор, — который был, кажется, британцем — ошибся. А быть может потому, что любовь к Степану не была для него болью, не была предательством неверного сердца — любовь к Степану была успокаивающей мазью на старую рану, сном после тяжелой дороги. И, кажется, стала единственным лекарством его механического сердца.