Искусство

      — Это было весьма очаровательно.       Ну нет. Только не это. Опять.       — Прекрати.       И как только он это произнёс, напрягши плечи, наблюдал, как тот шире открыл глаза, избавившись от этого мечтательного взгляда, опустил рот, готовившись его открывать. Однако пока возлюбленного посетил, наверное, недолгий ступор, моргал непрестанно и удивлённо, проницательно рассматривая его рожу.       Щека отлепилась от ладони, согнутых пальцев — тот почти сидел прямо:       — Что прекратить? — вообще не отошёл от растерянности: глаза разинул ещё сильнее, лепетал тихо.       — Прекрати называть меня очаровательным, — он свои скрещенные руки сжал крепче, явно со стороны выглядя так же крепко, — я не очаровательный.       За всю его короткую, настойчивую речь тот успел не убрать руку, но двинуть ей назад, кончиком ладони едва касаясь плеча; успел держать голову лишь под мелким наклоном — нынче успевал пялился на него снизу вверх... вроде как. Не его взор, по правде говоря, устремлялся куда попало: то прямо таращился в глаза, то обнаружил какую-то дрянь на плече, то заинтересовывался его предплечьями, то любовался не глазами, а всем, что торчало вокруг них. Будто в следовавшее мгновение он был обязан услышать от слушателя некие упрёки. И он решил без схожей увлечённости рассматривать чайник на столешнице.       В конечном счёте он всем лицом — особенно щеками, переносицей и лбом — осязал внимание:       — Но для меня ты очаровательный, — и произнёс это чрезмерно спокойно, даже если в конце фразы тон несколько поднялся, и он на того покосился; в малость хмуром замешательстве двинул поднятой лапой, ей всплеснул. — Это же нормально.       — И какой умник сказал тебе, что это нормально? — он повернулся к тому обратно.       — Майки.       Тот точно издевался — он низко усмехнулся:       — Майки много чего говорит.       — Но ведь он столько всего об этом знает, — то ли выдохнув от зависти, то ли просто хмыкнув, тот более вяло подпёр щёку, впиваясь лицом в костяшки.       — Он пудрит тебе мозги, Лео.       — Тем не менее всё, что он мне говорил по этому поводу, подтверждалось со временем.       —... О чём ты с ним говоришь?..       — Следовательно, слова Майки достоверны — следовательно, я вправе называть тебя очаровательным.       — Нет, ты...       — Неужели ты никогда не думал обо мне подобным образом? Правда?       Втянув воздух, широко вздымая грудью, он поджал губы и замер.       — Получается, что тебе можно, но мне нельзя?       — Это... другое.       — И чем же твой случай отличается от моего?       У него задрожал рот, а внутри никаких красивых оборотов не таилось. Чем же отличалось... чем же... Раф потупился, уставился на свои колени. Хотелось ими задёргать, стукаться обо что-нибудь: о ножку мебели, но они торчали далеко; о гладь мебели, но она парила высоко. Ногой-то, конечно, он всё равно шевелил, но из-за отсутствия цели он осязал макушкой, что взгляд того, победившего, стал длиннее.       Он принялся клыками тереться о нижнюю губу. Предплечьями давил на живот, напрягал плечи — щеками чувствовал стыд, но им не горел, держался, старался. Исподлобья поглядел на возлюбленного.       Тот дальше упирался на бедную кисть, присматривавшись к чему-то наверху, и чем дальше зрачки поднимались, тем шире распахивались веки. Черты лица ведали ему о задумчивости, спрятанной за мнимым изумлением. Хмурости отнюдь не было: тот был точно воздушным.       Вдруг взор того рухнул на кружку, где остывала половина чая — глаза вернули себе обычную форму:       — Тогда, — внимание того задерживалось на цветной воде, — как ты хочешь, чтобы я назвал твой поступок, — пока он уловил какой-то там отголосок улыбки, Лео по́днял на него глаза, — и все твои последующие?       От настолько резких откровений Раф замялся: поднимая плечи, не только поник, но и повернул голову влево, сзади отыскивая выход из кухни.       И на это не имелось никаких ответов — втянул башку в суставы:       — Что угодно, но не «очаровательный».       — Значит... — собеседник нисколько не тянул голос — тянул перерыв между недоконченными фразами; однако представлялось от этого, что тот и тянул каждый слог, — «сердечный», например?       Это означало, что у него там сердце хорошим было? Ну...       — Уж точно лучше, чем «очаровательный», — сдавленно пробормотал; скрипело в горле.       — «Милый».       — Это ещё хуже.       Это вообще был вопрос или очередное провозглашение его особенностей? Не мог разобрать тон.       — Ясно...       Краем зрения, которое, конечно, он на того так ненавязчиво нацелил, увидел, что возлюбленный прикрыл веки — находился в каком-то тусклом блаженстве, чем-то удовлетворился, что он ощутил по тёплому дыханию, едва дошедшему до его предплечий. И кожа его покрылась мурашками.       Будто засыпал, и искал удобное положение, отлипался от щеки мешкотно, и он прямо наблюдал, как гибкая кожа выпрямлялась. И тот выпрямился, лишь туловищем всё так же чуточку наклонявшись к столу — и от него отодвинулся. Лез упираться в спинку стула, руки у того выпрямлялись, и они тянулись вниз, упёрлись, кажется, в ноги: тот опять голенью упирался в колено. Суставы колыхались вверх — Лео наклонил голову влево, к плечу. Разминался:       — Знаешь, Раф, — вообще не меняя внешний вид, тот только приоткрыл глаза и тут же уставился на него.       Они встретились вниманием за считанные секунды, но собеседнику, видимо, потребовалось чуть больше времени, чтобы удостовериться в его сосредоточенности. Прошло ещё немного, и тот расслабил руки, согнул локти, и кисти покоились на ногах:       — Любовь, — и каждая черта того в живое мгновение оказалась ровной; от них шло тепло излишне мелкое, — подразумевает чуткость, — сложил руки на груди, как он, но в отличие от него, смотрелся расслабленным; и много ждать не следовало: тот тут же вытащил правую ладонь и, не согнув ни одного пальца, указывал ей на него. — Чуткость — это, всё-таки, часть тебя, даже если бы ты не испытывал никакого влечения по отношению ко мне, — и позже показал обратно на себя.       — Ну да, конечно, тысячу раз, — он теперь не напрягался; теперь был готов отвечать всеми мыслями, которые возникали на ходу. — И какие из этого я должен сделать выводы, по-твоему?       — Много не надо, — собеседник улыбался вроде простодушно, но чуялось нечто неладное; кисть того, наклонившись вбок, отныне кривая, качнулась в его сторону. — Суть в том, что ты всегда имел эту особенность, — один палец, не указательный и не большой, согнулся у основания; едва-едва тот торкал в него пальцем, — но почему-то именно сейчас, когда поблизости нет никого, кроме меня, ты, — слабо оттопырил, немного приопустил, — начинаешь её замечать.       Рафаэль заморгал.       Ладонь легла на кружку; кромка кожи прикрывала остатки выходившего пара:       — И ты идёшь против неё, ты протестуешь, — пальцы медленно скользили к керамике, но не к толстоватой ручке, — потому что никогда раньше эту свою черту не замечал, сейчас же считаешь её чем-то новым и тебе совершенно неподходящей.       С негромким и коротким скрежетом поднял кружку, неспешно подносил к себе и уже как несколько секунд так расслабленно созерцал оставшийся там напиток. Для того это казалось чем-то простым.       Поникнув, он всё мощнее чувствовал себя несогласным. Облизнулся, потому что собирался далее спорить явно долго:       — Я никогда не был таким уж чутким.       — Ох, правда? — а тот вообще чуть ли не засмеялся.       Подняв глаза, он следил за тем, как губы Лео отлипались от гладкой кромки. Пока не закрывался рот, сонно обращался к нему:       — Не ты ли, во время нашего первого столкновения со Шреддером, переволновался за Майки, потому что думал, что он был на волоске от смерти?       — А, — он шевельнулся непонятно куда; пасть разинул, языком шевелил, — ну...       — Не ты ли переволновался за меня, когда я был ранен?       Он поджал эту пасть и выдохнул носом.       — Не ты ли волновался за Дона, когда он практически не спал из-за тех кристаллов?       Сжимал крепче.       — А что же насчёт учителя Сплинтера? Кажется, именно ты побежал искать его в одиночку, когда его забрали утромы. Или я неправ?       Это никогда не должно было остановиться? Но стоило всё-таки отдать должное — тот говорил больно складно, да, тот всегда был хорош в собственных доводах.       — И что ты сделал сейчас?       Он едва сдался.       Однако то доказательство, что возлюбленный перед ним произнёс все прошлые слова без запинанья, пока он от слов, себе не принадлежащих, чрезмерно бурно испытывал следовавший за ними натиск...        — Всё-таки это так интересно, не находишь?       Раф скособочился на того.       Лео, обратив голову влево, с живым интересом любуясь бессодержательной плоскостью, прижимал к себе остывший сосуд:       — То, что сейчас существует между нами, эти отношения, — если бы тот не зашевелился, он бы и не заметил, что тут сутулился; отныне, конечно выпрямлялся, нет, точно расцветал даже, — это нечто новое для нас обоих... и нечто неожиданное, возможно, — улыбка того угасала, но из-за пропажи блёклой черты умиротворение всё равно оставалось на месте. — В какой-то степени мы смотрим на старые вещи вокруг нас по-другому; мы узнаем что-то новое о друг друге, — и устремлялся на него, — и мы узнаем что-то новое о себе самих: то, что не замечали в себе раньше, — опять заулыбался, и он услышал смех, однако донёсся только выдох. — Какие-то особенности ты проявляешь ярче обычного, что тебя удивляет и особенно волнует, потому что, во-первых, складывается впечатление, что раньше никогда подобного не происходило, во-вторых, потому что это всё наблюдается твоим возлюбленным, — сомкнув веки, тот опустил кружку. — И в результате, — мерцание не покидало его, — мы стремимся либо побороть то, что дано нам от природы, либо мы это полностью принимаем.       Эта кружка опустилась на стол без какого-либо шума. Он вообще, любуясь тем, словно любовался большим, насыщенным портретом.       Он отодвинулся. Таких речей при прошлой обстановке точно не ожидал слушать.       — Но когда именно происходит это принятие? — тот поник, разомкнул глаза и провожал пальцы, съезжавшие с керамики, тянувшиеся ко второй лапе. — Очевидно, когда ты примешь, что ты такой, какой ты есть, — и они сплетались. — Но порой это ведь и непростая задача, — предплечья поднимались к подбородку, собеседник поднимал взгляд на него, — особенно для тебя, Раф.       — А я что? — он выпучился, качнулся от зоркости к спинке.       — Как же, — тот колыхнул суставами вверх, всплеснул разъединившимися ладонями и ими же указал на него, — тебе порой сложно что-то приня́ть, — шустро мотал головой, — я исходил из этого.       Следил, как кисти соединялись, как пальцы вновь о друг друга едва весомо тёрлись, и слышал от этих движений шелест. Лоб болел, потому что его растягивали надбровные дуги.       Он не удивлялся, нет, нисколько. Он находился в тихом возмущении:       — Я плохо принимаю? — и говорил он так же спокойно, гудя сухой глоткой.       — Ты со мной не согласен? — сквозь светлую, конечно, не издававшуюся над ним яркость тот удивился вместо него; и перевёл взгляд в правый вверх, подбородок опуская на мелкие сгибы ладоней. — Я основывался на том, что время от времени принимал к сведению, — и стремился выше. — Я-я, — протянул и, медленно прикрывая рот, тот словно удалялся от него в свои мысли, — понимаю, что у каждого есть свои методы, но, — он так и повис, — не думаю, — но как говорилось: «чем выше поднимаешься, тем больнее падать»; глаза со всей вдумчивостью и умом свалились на него, как кирпичи, — что тяжёлая нагрузка и биение стен сильно помогут тебе.       Нет, он удивился.       У него даже слов не имелось: ни в черепушке, ни за зубами, ни снаружи. Когда тот успел заметить все его действия? Наблюдал издалека? Чем тот вообще занимался? Или нужно было добавить побольше песка в грушу? Или трещины нужно было заштукатурить?       Разобрал короткий вдох — оборвался.       Разобрал хруст — вытаращился вперёд. У Леонардо затрещала рука, точнее запястья: тот понурился, и пальцы от этого выгибались. Раф ясно видел, что тот продолжал улыбаться, но между прорезью глаз синяя повязка малость потемнела, и он сомневался, что дело пребывало в лампочке, висевшей над ними. Взор всё же был напряжён. Складывалось впечатление, что собеседник чересчур сложно обдумывал будущее рассуждение.       — Но, — зрачки у того метнулись вбок, и это уже начинало походить на зачатки растерянности, — если ты думаешь, что сейчас я не был искренен с тобой, я скажу, что вправду не хочу, чтобы ты чувствовал себя неудобно из-за моих комментариев, — тот смотрел на стол; черты отныне отобразили и замешательство, и то неудобство, о котором шла речь. — Поэтому я перестану называть тебя по-всякому, — и посмотрел на него в завершение, — пока ты всё не примешь, — прикрыл веки, но ему казалось, что тот уставился обратно на гладь. — Я ведь понимаю тебя, я сам не сразу смог принять тот факт, что я, — он приметил парочку мелких морщин у краёв рта, — ну, — теперь и жмурился, — слаб ко всяким флиртам и всё такое.       Посчитав, наверное, что предыдущей разминки было мало, тот соединил именно начало кистей, от резкого движения ими же вверх подняв подбородок и от них оторвавшись, потом уставился на кружку, стоявшую на столе посередине тому — предплечья опустились плавно и без стука. Пальцы расплетались обратно, надвигались к одинокой керамике.       Его все эти забитые бесконечным смыслом жесты не просто отвлекли, но ещё и затянули его в пустые, как воздух между ими нынче, размышление. Раф снова поглядел на того. Разомкнутость глаз и прочие черты особо не поменялись.       — И, значит, — хоть слушатель вряд ли обратит на это вялое наблюдение, он всё равно на того двинул головой, — ты, — специально для того выделил, чтобы узнать, как помелькает свет в зрачках, — всё при́нял?       Края ладоней возлюбленного остановились у основания сосуда, не тёрлись, а попросту там лежали.       — Если бы я не задумался об этом серьёзно, — рассудительностью приковался к его туловищу, — то у нас бы развитие шло намного медленнее, — и засиял, — мне так кажется.       Он сидел в личной тишине, в ней следил, сам мускулами на роже не шевелив, — вряд ли моргал. Но эта яркость и спереди, и сверху так давила, что глаза напрягались, и Рафаэль однозначно, непременно, без воли насупился.       Бил по собственным рукам, и пальцы начинало отнимать: хрящи отсоединялись. Возлюбленный не улыбался неуклюже, не старался устремить взор туда, где кто-то, невидимый, может, этот поганец Майки, горячо уверял, что враньё прошло плавно, незаметно; не разогрел материал сосуда настолько, чтобы приступить лепить из него новый. И всё равно он плохо верил, что тот его понимал. Они не могли быть во всём похожи: он; он испытывал стыд куда более громадный, живописный, взрывной, содрогавшийся, убивавший стыд, чем Лео — мутный, бесшумный, неподвижный.       Более того, из всех этих разговоров, жестов он чувствовал вызов, нет, он чувствовал, что тот собой гордился чрезмерно сильно. Гордыня всегда скрывала за собой настоящий портрет, а ему не нужно было подолгу открывать тысячу загадочных дверей, чтобы этот портрет застать.       Стало быть необходимым тому отомстить, проучить, так сказать.       Он что-то придумает. Много чего придумает.       Бросил на того взгляд. Хоть что-то, кроме головы, вылезло из-под одеяла — это была рука. Пальцы держались за пододеяльник, слегка оттягивали ткань от самой мягкости. Но хоть в следовавший момент Лео должен был убрать с себя тяжесть полностью и встать вслед за ним, этого как-то не происходило: явно проснулся — Раф подозревал, что, может, ещё раньше, чем он, — но всё равно держал веки сомкнутыми. Ему не казалось, что вчера произошло какое-то тяжкое событие, не считая упавшей утром коробки из-под яиц, но ему точно казалось, что тот был недурно утомлён. Туловищем он двинулся назад:       — Долго планируешь так валяться? — был уверен, что задел бок слушателя.       — О-о-ох, — ненатренированным людишкам показалось бы, что тот вздыхал блаженно, отворачиваясь от него, скрывая ранее голое плечо за одеялом, однако он с багажом опыта за панцирем ощущал от этого духа не тепло, а лень, — когда зазвенит мой будильник, что будет нескоро, — и бормотал в ладонь, укутанную в мягкость, ещё и сгорбившись. — Хотя мне так кажется, ты опять мне не позволишь.       Поджав правую ногу к себе, раскрутился к тому поближе, голенью упёршись в матрас. Вокруг того складки ткани углубились, натянулись, и возлюбленный шевельнул головой; не открывал глаза, но простого жеста хватало, чтобы ярко представить, как тот на него щурился — Раф держался за другую часть одеяла.       Отныне эти складки тянулись в его сторону. У Лео соскользнули пальцы.       — С-с-стой, стой!       Только заметил верхнюю часть пластрона — тот опять спрятался под этим чехлом. Он расслабился, но только на время:       — Через часиков шестнадцать-восемнадцать ты всё равно вернёшься в эту койку, — без прочих движений заново, мешкотно, как ползла самая скользкая змея, стискивал ткань, не ощущая ногтями пух внутри. — Так что перестань впустую тратить время.       — Ты знаешь, Раф, — тот, наивный и пока что не вернувший себе обычный голос, ещё не осязал нараставшей мощи, — тебе правда стоит начинать ценить этот момент утреннего пробуждения, — и сразу вцепился в одеяло. — Медлен-ннее, Раф! — и двигал на себе. — Медленнее.       — Говорит самый прилежный ученик, которого я знаю, — он отпустил пододеяльник и уставился на возлюбленного, подтверждая для себя, что тот чувствовал его осуждение. — И ты этими руками потом зарядку делаешь?       — Да, ты правильно подметил, — но тот, всё дальше исчезая за белоснежностью, явно его не понял, — я прилежный ученик, — отчего-то — кто бы знал причину — он вспоминал момент из жизни, когда Лео отпил лишнего: уж больно шибко у того заплетался язык. — Я хороший ученик, — либо что-то зачесалось, либо тот под одеялом мимолётно возвысил указательный палец. — Потому что я знаю, когда и сколько я могу и должен отдыхать.       — Ага, — он просто любовался тем, как тот непрестанно шевелился, шуршал, стараясь спрятать руку в тепле.       — Вот именно.       Замер. Едва-едва — дышать-то надо было. Вот только под его взглядом вздымалась грудь плоховато. Так она выпрямилась в первый раз, потом во второй. На третьем лидер принялся ворочаться по матрасу. Рафаэль тем временем победно скрестил руки.       Из-под груды одеяло пух зашевелился от выдоха:       — М-м-ладно-ладно, — и после этого комок у края кровати становился живее, будто там внутри заработало несколько фенов, — я встаю, — что-то ещё тот хотел сказать, но он сначала услышал зёв. — Ты-ы, — и протягивал гам даже во время речи, выпрямляя туловище, — выбил из меня весь сон.       Выпрямлялся, конечно, не очень собранно и, следовательно, не очень ровно: тот вроде как был на полпути, однако он видел одну макушку без повседневной, синей маски. Это одеяло и вправду было для возлюбленного как тяжёлый, старый коврик — очень удобный и тёплый коврик. И когда он спал, как занавес, перед ним предстал горбившийся Лео, долго и без усердий вытиравший сонливость с лица.       Повернулся к лампе, будто нагревшееся стекло на приличном расстоянии спасало от холода. Сел в своё любимое положение — лотос, — другую ладонь опустил на голень и плечами тот как бы скукожился, и фигура в целом выглядела чуть меньше обычного. Он услышал скомканный гамом на фоне лепет:       — Это был твой изначальный план, — собеседник оторвал от кожи пальцы и почти глядел на него исподлобья, недоверчиво, — да?       — Не совсем, но он довольно неплохо сработал.       —... такой ужасный.       Он был уверен, что не расслышал начало фразы, но какой бы смысл скомканная фраза ни имела, во-первых, от неё не исходила искренность, во-вторых, ему было интереснее разглядывать лицо возлюбленного.       Не учитывая вялого недовольства, черты оставались такими же лёгкими, что навязывалось назвать себя «мягкой апатией», но:       — У тебя лицо опухло.       — Да? — тот это замечание всерьёз не воспринял, он, мелочный, даже уловил какую-то насмешку; но всё же Лео не поленился поднять правую руку и пощупать свои щёки, неспешно провести по ним вниз, к челюсти. — Я, — нахмурился, когда остановился на подбородке, сильнее упёршись в кожу, — не совсем это ощущаю.       Тем не менее ему стало как-то не по себе. Тоже насупился:       — Что, ты реально так плохо спал?       — Если положительный ответ заставит тебя чувствовать себя виновато, тогда да.       Висок у Рафа дёрнулся — собеседник, дёрнув ртом и на секунду чуть ниже поникнув, попытался сделать вид, что ничего не заметил. С таким утренним настроем, в общем-то, казалось, что только такими выходками можно было как-то повлиять на того.       Зародилась идея.       Вдруг зародилась идея.       Да.       Шевельнулся к тому. По́днял руки, выпрямлял локти, двигал кисти вперёд. Возлюбленный даже фалангой пальцев, веками не дёрнул. А вот его пальцы затмили тому зримость. Леонардо только замер, перевёл на него малость недоверчивый взгляд.       Правой он прикоснулся к левой щеке — у того кисть оторвалась, одеревенела рядом с лицом.Раф теперь без препятствий провёл по правой.       И, слабо потянув кисти на себя, то же самое сделал и с недоумевавшим взором напротив. Чуточку приоткрыв губы, но ничего не проговорив, Лео, ещё томительнее опуская отныне пустую ладонь, долго всматривался в него, с ошеломлённым ожиданием чаще задерживался на его глазах и рте и оттого, что он пока ничего не говорил, постепенно посылал в мозг импульсы, чтобы разжать зубы и самому что-то произнести.       — Ты знаешь.       Рафаэль просто... залюбовался маленько.       Держал лицо того в руках, немного прилагал силы, чтобы оно не упало — от этого и так мягкие щёки выглядели потолще, объёмнее, что ли. А глаза вообще стали на парочку существенных миллиметров больше.       — Когда ты сидишь с таким лицом, — он паузой удостоверился, что хорошо запомнил каждую черту нагревавшей мордашки, — мне начинает мерещиться, что у тебя в голове задвигались какие-то тараканы.       Леонардо шире открыл веки, однако он бы засиявшее напротив выражение лица не назвал бы удивлённым — тот словно что-то нашёл у него на рыле: то ли он плохо почистил зубы, то ли у него на самом деле было косоглазие. Так или иначе, глядели на него вдумчивее первого раза.       Когда взор немного опустился, застряв где-то у его подбородка, когда тот потерял, скорее всего, его глаза из видимости, слушатель унял любознательность. Задумался?       — Я просто думал обо всех этих моментах, когда ты против моей воли вытаскивал меня из постели.       Треснуло.       У виска просто треснуло.       Рот растянулся невысоко — он напряжённо щерился. Наклонился к тому, немного двинул руками вперёд, из-за чего возлюбленному пришлось чуть выше поднять голову. У того от безмолвного смеха приступали шевелиться плечи. Веки почти прикрылись, но он был настолько подбит, что тот явно не мог не насытиться его раздражением.       — У тебя сегодня острый язык, я погляжу.       Лео рассмеялся ему в харю. Щёки того надулись, они ещё и так нагрелись — появился лёгкий румянец.       Пронёсся порыв.       Качнувшись назад, он заметил, что тот тащил свои предплечья к его рукам. Нет, он тащил их к его ладоням. Только коснулись его запястья. Пальцы ещё не сжимали, да и он вообще не осязал их. Глаза у того приоткрылись чуточку шире, и сейчас Леонардо смотрелся таким радостным: если бы он не держал его, улыбка у того была бы заметнее, ярче в раза два. И опять им любовался — зрачки бегали по нему, как по короткому предложению в какой-нибудь книге.       — А ты когда-нибудь следил за своим?       И голос... он ничего не мог сказать про голос.       О да, тот покраснел, конечно. А какого чёрта смутился он?! Это было совсем не то! Он не этого хотел!       Это выражение лица... начинало действовать ему на нервы.       Согнул большие пальцы.       Кожа у глаз натянулась. Лео распахнул глаза — да-да, пусть поморгает. Он давил на кожу, прижимал кончик большого к указательному.       — Р-Раф? — тот сдавленно протараторил.       Принялся оттягивать щёки — Леонардо зажмурился. Царапнул его руки ногтями.       На самом деле это было весьма забавное зрелище.       — Ла-ап-ф, — картавил, как это было «очаровательно»; пытался убрать с себя его руки, а он только сильнее терзал щёки, — п-п, — не мог ничего выговорить, бедняжка, — п-п-х-рекрат-си, м-мне больно!       — А ты думал, в сказку попал?       Все эти лепеты только подталкивали его не останавливаться, и он даже наклонился ближе, чтобы видеть страдания лучше. Присмотрелся. Щёки у того были по-прежнему красными, да, но причина отныне крылась далеко не в радости от умиления.       Он насупился. Существовал в мире какой-то способ отомстить — точно не был этот.       Потупился. Подумал. Осенило. Вскинул башку.       Его заметили раньше, чем он успел продлить мысль даже одним словом. Вот оно — чутьё: тот взглянул на него мягко и низко; основание пальцев согнулись, и странички зашелестели, но книжка не захлопнулась. Потеплел:       — Отличная работа, — двинув вниз, тот насовсем отдалил себя от чтива, и ему было поздно читать название книжонки; в прочем-то, не это сейчас являлось предметом его внимания: он слышал гордость в бодреньком голосе, — сегодня ты тренировался намного усерднее обычного.       — Я ожидал, что ты застрянешь там подольше, — он прикоснулся к спинке пустого стула, торчавшего напротив слушателя, и, опустив взор в тихом перерыве, не особо вчитывался в слова, пока не уставился на того. — Не в настроении?       — Х-м-м? — вытаращился на него, и рот у того прям сузился в недоумении; голова наклонилась вбок, собеседник хлопал веками. — Нет... — помотал заторможенно, — нет, — и во второй раз произнёс с неожиданным энтузиазмом; поник, до сих пор моргая, уделяя полную озадаченностью проницательность томику, — я всего лишь хотел больше уделить внимания своему уму, так сказать.       — Ум, — Раф без раздражавшего того скрежета тихонько отодвинул стул и кривовато уселся. — Ты и так умный.       — Мне есть, куда расти, — тот лишь улыбнулся и поднял голову, обратился к нему. — Говорят, умственная нагрузка утомляет организм так же сильно, как и физическая.       — По тебе это заметно.       И тот на это рассмеялся, сквозь хохот тараторив, как Рафаэль уж больно преувеличивает увлечение того, а он тем временем локоть опустил на деревянную спинку. Наклонился назад и ждал конец хорошего, нет, здорового припадка.       Вновь сосредоточился на книге:       — Так что ты читаешь? — он кивнул на книжонку.       Несмотря на то, что он напомнил тому о предмете, который минуту назад вводил того в сосредото́ченную мрачность, Леонардо нисколько не отошёл от ясной светлости в каждой мелкой черте и с такой же усладой потупился. Расправил книгу... или трактат — держал её теперь так, как держал раньше, когда ещё шестым чувством не осознал его приближение. Даже зрачки малость пошевелились вниз, по строчкам.       И всё ещё живо тот, не имея, однако, живости в собственных жестах, снова обратился к нему; веял любознательностью, которая не влияла на широкость распахнутость век:       — Ничего особенного, — словно перед носом, тот закрыл книжку насовсем, оставил валяться на столе задней обложкой вверх, — ещё один труд о строении вселенной.       — Строение вселенной? — он ожидал услышать что-то поменьше и выгнул шею вперёд, чтобы, может, хотя бы чуточку получше увидеть название книжонки, но неосознанно тот прикрывал его порядочно сложенными кистями; но всё же не имея страшного стремления узнать, он по́днял взгляд на собеседника. — Я думал, такие штучки по части Дона.       — Дон, ну, — быстро выдохнул, почти рассмеявшись; отвёл малость загадочность, так и глядел на столешницу слева, — он рассматривает эту проблему с более научной точки зрения, — и понурился обратно на переплёт, — а я пока что читаю труды, где внимание уделяют божественным, — встряхнул одной ладонью, — духовным явлениям. Знаешь, это всего лишь забавный способ пытки.       — Божественные и духовные, — он разлёгся обратно, вскинув голову и мимолётно определяя разницу между двумя словами; глянул на того. — И что эти явления говорят?       Этот вопрос поднял Лео настроение:       — Ха-х-ни-хи-ичего хорошего, — шустренько прочистил горло; стукнул раза три по книжке, — уж точно.       — Серьёзно? — он прищурился. — И много у тебя там таких пессимистов?       А вот сейчас тот довольно сильно задумался, переместив взор на далёкие края их кухни, почти не хлопая глазами, только поджимая или разжимая губы:       — На самом деле, они чаще оптимистичны, чем пессимистичны.       — Да ну, — он усмехнулся и сначала опустил взгляд на трактат, всё вспомнил и потом посмотрел на того обратно, — когда ты эти книги читаешь, не скажешь, что там они говорят о чём-то прекрасном.       — Боже, — несколько измотанно Лео закатил глаза и отмахнулся, — пока ты пойдёшь через все отличные примеры и термины, эти бесконечные очеловечивания всего, что движется, и поймёшь главную идею, — мотал головой, пялившись куда-то вбок.       Что странно, тот не закончил эту фразу. Видимо, произнося это вслух, возлюбленный что-то вспомнил — прищурился. Задирал медленно голову:       — Поэтому я читаю их не так часто, — сплёл пальцы, по́днял предплечье и едва уложил кончик подбородка на кисти. — Живое обсуждение намного интереснее, как мне кажется, — здесь тот нахмурился. — С другой стороны, касательно того, что ты сейчас сказал.       Во время молчания приоткрыл рот чуть шире обычного, не вбирая ни крошки воздуха.       Прошло несколько секунд неподвижности.       — Думаю, следует просто понять то, что в некоторых трудах чаще всего описывается то, к чему люди должны стремиться, но не то, что уже существует в реальном мире, — Лео чуточку поник, чтобы рассматривать пол у стола. — Тем не менее я не считаю себя пессимистом из-за этого. Я бы назвал себя реалистом, — нахмурился и потом усмехнулся, — всё-таки нельзя правильно решить проблему, если ты будешь рассматривать её с какими-то дополнительными окрасками. Но, — прервал речь, чтобы сдавленно выдохнуть, — расстояние между реализмом и пессимизмом настолько тонкое, что иногда эти границы стираются.       Взгляд у того был простым, лёгким; будто только обратил внимание на что-то новое — вроде передачу в телеке или разговор чей-то — и без вопросов о подробностях вникал в то, что начало существование без того.       — И в результате тебя понимают неправильно, — и от этого собеседнику опять стало смешно. — Ха-ха, не самая лучшая черта, конечно.       — Да ладно. Что в этом плохого?       Леонардо выпучился на него. Рот сразу опустился, форма глаз так же вернулась к обычному, хоть и чуть более округлённому. Таращился на него пронзительно, но молчаливо. Он понял это как немую просьбу продолжить:       — Зачем вообще обращать внимание на то, с каким настроем ты что-то говоришь, — что он и сделал, сложив руки на груди, всем панцирем теперь упираясь в спинку. — Это же глупо. Прям цензура какая-то, — опустил взор на пол, чтобы думать стало легче, иначе опять засмотрелся бы, — тогда и говорить было не о чем, если бы мы вот прям постоянно думали о том, как наши слова кого-то задевают.       Его внимание зацепила книга, на которую падала тень двух предплечий. Получилось, наконец, прочитать название, но Рафаэль из этого никакого вывода особо не сделал, потому что лучше буков и смысла его заинтересовала эта слабая тень, тонкая часть которой на секунду пошевелилась.       Потому он заметил, как и сам возлюбленный задвигался: стул заскрипел, зашуршала то ли кожа, то ли повязка с маской. Он по́днял глаза и увидел, как тот свои отвёл, любовавшись левой частью кухни, тот был ни столько задумчив, сколько блёкло-огорчённым: выражение лица было таким, как прежде, не считая того, веки приопустились не до конца; однако надбровные дуги были то ли хмурыми, то ли грустновато опущенными. Пальцы порой зажимали тыльные стороны кистей — наблюдать за этим стало достаточным:       — Я, — не совсем чувствуя себя удобно, он хмуро понурился, и ладонь так тянулась почесать затылок, — не очень-то считаю себя умным.       Между его таинственным «так что» Раф вскинул взгляд — лицо того вообще не изменилось, но зрачки двинулись одновременно с ним. После этого он как-то подзабыл спонтанный текст:       — Реалисты, пессимисты для меня — одного поля ягоды, раз уж мы нача́ли, — и вот ему пришлось нача́ть заново, с другой совершенно точки, — так что для меня они всегда были скучными, даже если вхожу в их число; одно другому не мешает, в общем-то, — и медленно он находил прежнее место в своём мнении, и руке не нужно было отчаянно цепляться за шею. — Но ты всегда был исключением.       Это возлюбленного удивило, хоть и отразилось чувство на одних глазах. Тем временем он более не смотрел на того косо:       — Когда я говорю с тобой, я часто начинаю задумываться о том, что мне раньше и в голову ни под каким предлогом не пришло бы. Это значит, что я, — притянул к себе предплечье, но не из-за неловкости, а для того, чтобы постучать по виску, — умнею, наверное. И, может, мне это не пригодиться для того, чтобы дать кому в морду или чтобы починить свой байк, но для общего развития это неплохо. Так что, — и улыбнулся, зная, что тот будет этому только рад, — думаю, мне нужно сказать этому миру «спасибо» за то, что он неидеален, не?       Это Леонардо удивило ещё сильнее, чем обрадовало; и всё же тот смотрел на него без всяких слов, когда в глазах он видел порыв неизвестных мыслей. Как только возлюбленный на́чал моргать, этот поток с каждым разом сужался — реакция переходила из идеального в материальное, как бы там Донателло ни выразился.       Шустрый взор стремился разыскать все размышления, раскатившиеся по полу — где угодно, но не в его стороне. Длинная, но едва различимая улыбка разогревалась на лице. Вишенка на торте — потому что являлось самой мелкой деталью, но самой привлекательной, как ни странно — щёки того, ближе к вискам покрылись наилегчайшим смущением. И лидер вдруг как-то слишком быстро при́нял решение таращиться вправо, приподняв предплечья и пряча за их ладонями нижнюю часть лица:       — Вот оно что, — и тем не менее говорил понятно, хоть и голос был направлен скорее назад, чем на него, вперёд. — Ясно, — после второй фразы можно было понять, что лепетал тот скомканно. — Я, — даже если не сидел прямо, зрачки всё равно бегали то туда, то сюда, — очень рад.       Всегда так забавляло наблюдать за Лео, когда того переполняло слишком много чувств. Раф был уверен, что это продолжится до самого конца дня.       Конечно.       Как он не догадался?       Однозначно он не был искусным стратегом: искал удачный момент, но не проходился по имевшимся методам. Он заметил, как, следуя своим причудливым стратегиям, возлюбленный еле-еле выглядывал из укрытия, что ли — чистое любопытство читалось в глазах. В остальном же не поменялся.       Однако его лицо не должно было измениться, ведь наступил томительный миг мести: он унял своё коварство, взял себя в руки и любезно продолжил:       — И тебе эта твоя особенность правда не нравится?       — Э... ну, — и сразу поймал того: растерялся и выпрямился, более не скрывался, вроде как хотел опуститься обратно, но застыл. — Я не, — смущение несколько пропало, и между воспоминаниями и думами собеседник покосился прочь, — ос-собо размышлял над этим раньше.       Рафаэль понурил взор. Знал, что следовало произнести, чтобы возлюбленный был сметён, но в тихой и умиротворённой паузе, сквозь которую тот не мог унять любознательность, он видел драгоценность. Постепенно успокаивались его мысли, и после пятнадцати секунд он хранил в уме только один конкретный вариант признания.       В спокойствии он видел друга. Ни за что не собирался позволить неловкости одержать над ним верх:       — Уж если ты действительно считаешь её плохой, — он забарабанил неторопливо, пожав плечами. — Что я могу с этим сделать.       Вскинул глаза:       — Но я...       Замер.       Застыла башка. Он моргал.       Лео... тот снова уложил голову на сгибы сплетённых пальцев, немного её задрав, тот совсем унял удивление в глазах, смягчил их форму, приподняв нижние веки, и вообще цвет зрачков стал насыщеннее, словно виной прибывал свет над ними, тот сидел, — вроде как — такой же смущённый, тот улыбался широко и не слишком высоко, и Раф ощущал весь этот жар, летевший на него, как холод от вентилятора.       Тот взирал на него: то ли счастливо, то ли даже игриво. Он до сих пор хранил мысль в себе. Хранил. И всё же.       — Я, — проглотил слово, почти подавился.       Он не мог её выразить.       — Э-э, — и терял силу устремлять взор прямо, — ну... — и этот жар добрался не только до его созерцания и мозга. Горел.       — М-м-м? — Возлюбленный либо выдохнул, либо подталкивал. — Ты что?       — Я люблю её.       По каким-то причинам это сработало.       И снова он по́днял на слушателя взгляд, и тот ещё богаче скрасил свой взгляд. Проницательность чувствовал острее.       — Я всё люблю, — и хмурился он мрачнее. — Вот.       Улыбка того не могла стать шире, ослепительнее — если бы это произошло, он бы честно удивился… или ослеп бы. Но вот секунд пять назад Рафаэль бы смело подтвердил, что Леонардо для истинного блаженства и красоты не хватало полной умиротворённости. Так вот: она тут же всплыла наружу, и будто ладони были не костями за слоем кожи, а мягкой подушкой, возлюбленный подбородком ещё дальше нырнул в этот замок.       И потом тот с лёгкостью в сердце прикрыл глаза. Что это было. Почему тут растаял в том русле, которое для него являлось самым невыгодным. Неужели тот действительно всё при́нял? Ну нет. Ну нет.       — Что же...       Он вытаращился на собеседника — тот, скорее всего, всё это время не выпускал его из виду, и с вниманием Рафа глаза у него засветились ярче прежнего:       — Я тоже люблю все твои черты, — тихо, но очень громко; нежно, но очень резко.       Не знал, что делать дальше. Он растерялся. Это был тупик. Тот застал его врасплох. Ничего колкого в голове не рождалось. Ничего длинного не появлялось.       Только и мог понуриться, похмуриться, на себя обидеться и сжато пробурчать:       — Я и не сомневался.       — Разумеется.       Впереди затормошилось.       Рафаэль направил взор на Леонардо.       Тот смотрел не в его сторону: чуть растерянно, чуть отстранённо, но приветливо:       — Уже закончил со своими делами, Дон?       — Почти, — сзади прошёлся ветер; он повернулся вправо и увидел, как младший брат невысоко держал указательный палец. — Я на перерыве.       И обратно он покосился на возлюбленного: сначала он подумал, что тот внимательно разглядывал Донателло, следил за ним, чтобы, вероятно, отыскать в окружавшей занятости личную выгоду, но со временем стало очевидно, что тот вообще никуда не пялился.       Неожиданный гость застрял у столешницы, шустро коснулся остывшего чайника; коснулся ещё раз и потянулся к плите. Обернулся:       — А вы чем тут занимаетесь? — и приглядывался ко всему, что ими не являлось.       — Ничего особенного, — и собеседник тут же мило улыбнулся, — просто убиваем время впустую.       — М-м, — а слушатель пока что поставил чайник на конфорку, — давно ты этим не занимался, — он слышал дружелюбную насмешку.       — Что я могу сказать, — а тот в ответ так же весело вздрогнул плечами, — мне нужно держать себя в тонусе.       С этой фразой ладони упёрлись в стол:       — Раз уж Дон на перерыве, тогда настала моя очередь зазвездиться, — Лео встал.       — Ну-ну, — соперник в чёрт знал что притянул к себе пустую кружку и поглядел на того укоризненно, — это мы ещё посмотрим.       Возлюбленный обратил на того такое же укоризненное внимание, отворачиваясь к выходу, и уронил взор на него. В этот момент он услышал, как гений затоптался, будто ушёл, будто они остались одни.       И того достоверно посетило похожее отношение, и тот вернул себе ту самую улыбку, от которой он минуту назад прятался:       — Спасибо за компанию, Раф, — сделал шаг, но вдруг притормозил. — Когда я освобожусь, мы могли бы продолжить наш разговор.       — Конечно, — он улыбку ни чуть не вернул, ничуть; кивнул разочек, два. — Поговорим.       Это ещё не было концом.       Лео вряд ли бы посчитал, что с его рожей творилось нечто неладное, и тот ушёл с миром: с поднятым настроением, благоухавшей душой, со всем тем воздухом — ну, почти, — который нагрел своими тёплыми словами.       А в его отголоске застрял Раф: может, капельку радостный, невнятно злой и одержимый воздухом, который не вскружил ему голову.       — Что-то ты неважно выглядишь.       Не мог же Дон пройти мимо такой жажды.       А, да. Это была та ещё жажда: та самая, которая пожирала всё до костей, от которой донимало в висках. Это была она.       — С тобой всё хорошо? — донеслись заботливые шаги.       Не поворачиваясь к тому, он шмыгнул носом:       — Могло бы быть и лучше.       Его план был безупречен: от корки до корки. За этот месяц Рафаэль впервые мог с уверенностью сказать, что к нему на башку свалилась неопороченная идея. До мозга костей. И он провалился! Он провалился ещё тогда, когда только принялся выговаривать действия! Он нашёл приём в одиночестве, он смешал это одиночество с трепетным касанием к щеке, с искренним признанием и вдумчивостью — всё полетело к чертям, нет, ещё дальше.       Но всё-таки он бы не был собой, если бы не относился к словам возлюбленного как раз-таки вдумчиво: да, солнце, принимать во внимание ошибки — это было дело святое. Рафаэль пролезал через все эти чувства, через придуманные собственными извилинами мотивами, и вывод был очевиднее его отчаянности — он был слишком нежен.       Любовь — это не только что-то высокое, как любил воодушевлённо лепетать Леонардо; любовь — это было безжалостное явление. Теперь стоило играть по её настоящим правилам.       Скоро.       Он не был уверен, когда именно.       Скучные сериалы сменила заставка новостей — уже наступал шестой час. Может, за минут пятнадцать до конца безжизненного голоса и начала ужина что-то и сделает.       Словно фломастером рисовали по листку, словно тёрли нечто сухое о деревянное, словно разрезали, постоянный шум с трудом, но всё же доносился. Рафаэль навалился на диван, обернулся и посмотрел на мастера меча, сидевшего посередине зала, у моста, рядом с водой: она успокаивала, скорее всего. И безостановочно, но неспешно шевелилась рука без нервов, и блестело при свете изящное лезвие. От случая к случаю чуть вскидывал голову и бросал взгляд на искусную тонкость. Радовался: суставы поднимались тут же. И возвращался к занятию.        И так это продолжалось не первый час. Рафу стало прям жутко интересно, какой спор он заключил с Доном, и как давно эта тёрка в продуктивности существовала.       Ещё интереснее было увидеть, кто сдастся последним и кого придётся ловить, потому что начинало мерещиться, что если сейчас возлюбленный в очередной раз поднимется, поток крови забудет дорогу к ногам, ноги забудут, что они существуют, а Лео зато вспомнит, что подниматься резко было плохой идей.       А вот — поднялся: резко разумеется. Он крепче взялся за мягкую спинку и слегка приподнялся.       Тот, в свою очередь, был слишком занят созерцанием нагинаты, щедро подаренную им Геносуке, чтобы обратить внимание не только на его присутствие, но и на его взор. Шёл к стенду, у стены.       Рафаэль загляделся на эту стену.       Не до конца выпрямился — перепрыгнул через диван:       — Лео.       Тот обернулся к нему, бедняга:       — Ох, Раф, — глаза сияли. — Смотри, — двинул оружием вперёд, и метал засверкал, — как новенькая, правда? — и потерялся в любовании. — Геносуке всегда казался мне скупным, но чтобы подарить такой...       Хлопнул по стенке.       Стук панцирем в стенку — возлюбленный моргнул.       Прижимал длинную рукоятку ближе к себе, только основание острия торчало над его запястьем. Был спрятан от озарения его тенью. Ещё хлопал глазами:       — Э...       Вскинул голову:       — Раф? — и обречённо, и неуклюже, и удивлённо, и растерянно уставился на него.       — Что?       Он же чуть выше приподнял подбородок.       — А-а, это... — очень шустро и несобранно собеседник осмотрел всё, что того окружало: его; и снова обратился. — Что. Ты делаешь?..       А, да, тот ещё не совсем понял, что произошло. Пропажа света сбила с толку.       Рафаэль сделал одолжение и наклонился ближе, чтобы в глазах у того вообще потемнело. Ладонями он съехал чуточку вниз:       — Проверяю.       Хотя он сам начинал не очень хорошо различать мелкие черты: то ли у того зрачки увеличились, то ли тот был недоволен, что получил неполную отдачу. Да, он тоже был недоволен.       — Что ты, — неужели тот пытался не втягивать голову в суставы: так или иначе, всем телом прям уменьшился, — можешь проверять на таком расстоянии?       — Твоё лицо. Что же ещё?       —... Моё лицо?       Раф прищурился.       Лео округлил беглые глаза — теперь тот, казалось, рвался посмотреть на него, но сдерживался:       — Что не так с моим лицом?       — Ну ты ведь плохо сегодня спал, — пожал плечами.       — А-а, — слушатель отвёл глаза, не унимая нескладной полуулыбки, — это...       — Ты, конечно, и так хорошо справляешься со своими занятиями, — он же перевёл глаза на стенды, чтобы подчеркнуть довод и чтобы взвесить думы, — но если уж я, так и быть, действительно виноват в том, что ты плохо спал, и если есть шанс улучшить твою работоспособность, мне стоит задуматься о том, как тебе помочь, — и нацелил на него плавность. — Я правильно говорю?       — Да! Разумеется, — тот загорелся не так, как обычно, — но, а; я просто, ну, — взирал вниз, — выпил слишком много чая вчера вечером, так что...       У него прям надбровные дуги от ехидности поднялись:       — Ах вот как.       — М-х-м…       От поверхностной скуки он долго смотрел на того молча.       Возлюбленный же расценил это как победу, чуть оттянув от себя своеобразный щит-оружие.       — Дай-ка.       Как будто он так просто собирался оставить того в покое.       — Что, — как только его пальцы шевельнулись к лицу, тот пошатнулся назад; чуть не стукнулся затылком о стену, — что ты делаешь?       — Как «что»?       Пальцы его остановили — торчали в воздухе, напротив левой щеки.       — Хочу снять твою маску.       И вновь двинул ими вперёд:       — Посмотреть на твои красивые глаза.       Один кончик просунул под тонкую ткань. Качнул его на себя, увидел ранее скрытную часть кожи.       По́днял руку.       Порыв прошёлся под предплечьем — донёсся недалёкий стук.       Колыхнулись неторопливые концы. Сгребло; притискивало его грудь: ошпарило. Кожа о кожу. Ладонь его больше ничего не задевала. Пластроном ощущал не свой стук.       Он опустил взгляд на макушку под его подбородком:       — Эй, Лео.       Молчал.       Но действовал — обнял его крепче. Дальше он и потупился:       — Ну и что это за неожиданный порыв страсти?       Дёрнулась голова.       Раф дёрнулся назад.       Мягкость коснулась его губ: тёплая, едва невесомая. Долгая. Касание провело вниз, по бокам — малость ослабился захват. Он уставился на сомкнутые веки, мелкий румянец. Застыл. Застыл и пялился на возлюбленного.       А тот оставил его в покое:       — Спасибо, Раф, — и улыбнулся.       А он одно слово со вторым связать не мог и вообще не знал, какое должно было быть третье:       — Чего.       В итоге вырвалось то, которое напрашивалось больше всего. А дальше его голова опустела — едва: под его надзором заторчал отрешённый вид.       Владелец этого вида, кстати, отвёл свою нежность вправо, потом опустил:       — Ты ведь сказал, что ты хочешь помочь мне с моей продуктивностью, — заговорил тот не совсем громко, будто сзади них кто-то стоял, а он на сто и больше процентов был уверен, что не в этом имелось дело. — Поэтому, — борзость произошла: посмотрел на Рафаэля живо, — я помог себе.       — Помог себе?.. — нахмурился, и мир к нему приступил возвращаться.       — Я поцеловал тебя.       Он молчал.       — То есть я, ну, — на миг оторвал созерцание, на миг задумался, — подзарядился, — и обратился к нему в завершение. — Вот.       Он всё ещё ничего не говорил.       — Так что спасибо.       Что-то треснуло его по роже. Что-то огрело рожу.       Не самая мягкая, но самая чувствительная часть — под маской, ещё чуточку ниже — зазудела.       — Знаешь, Раф. Мы могли бы делать так почаще, если ты, конечно, не против.       Был красный весь или чуточку румяный? Понурился.       — Раф?       Каким бы он ни был, не хотел, чтобы за ним в таком виде наблюдали.       Ноги держали его прекрасно: ни в одном месте они не осязались ватными, онемевшими и ушибленными. Поэтому неторопливо, когда Лео ещё отошёл от него на шаг назад, он опускался на корточки. Руки его проводили вниз, по камню, пока не отлипли, пока не повисли в воздухе, как верёвки, пока он предплечья не уложил на согнувшиеся ноги.       Выдохнул — между ним и полом было настолько мелкое расстояние, что жар вернулся моментально, и лицо полыхало чуточку больше. Но это произошло же от жары. Точно произошло от жары.       Выпучился Раф на какую-то щель в полу: трещина или просто выразительная линия. Тёр переносицу, виски иногда задевал.       Кистями ощутил ветер от передвижения.       Опустился.       Возлюбленный опустился: тоже на корточки.       Осознав, что он кривил шею к холодной земле, он убрал со щёк лапы и уставился на того. А тот смотрел на него со знакомым любопытством. Тем не менее ничего не говорил. И он не говорил, пялился без особой задней мысли.       Хотя, нет, она имелась: честно, Рафаэль и вправду был готов сдаться. Это всё было слишком.       — Ты прям… что-то с чем-то.       — Это... — либо тот старался сдержать смешок, либо не знал, как следовало ответить на подобную любезность, — неоднозначный комплимент.       Он издал смешок за того.       И таращился на того — отклик возлюбленного ничем не отличался: долго, но никакое типичное ощущение неудобства не чесало затылок. Просто созерцал перед собой лицо и видел в нём неопределённость: и его, и свою, и дело не касалось отражения в глазах того; он там себя не замечал. Небольшая улыбка украшала лицо — Рафаэль точно мог отличить обычный цвет кожи Леонардо от темноватой, и дело не касалось освещения.       Поднятые плечи, пальцы ни во что не вжимались, но были согнуты чересчур сильно для мирного положения — этим любованием он отчего-то почувствовал пульс тихого собеседника: он не был спокойным.       Или неспокойным оказался он.       — Дети мои?       Кажется, теперь Раф понял, почему.       Лео отвёл от него взор медленно, но от этого обращение к отцу промелькнуло быстро. Навстречу к ним мягко стучала палка:       — Что-то не так?       — Нет, учитель, — и возлюбленный сразу мотнул головой, понурившись. — Всё хорошо, — зрачки торопились осмотреть низ ненадолго, — просто мы нашли трещину в полу, — и поглядел обратно.       Он же, ни разу не оборотившись к Сплинтеру, опустил голову. Пялился на щель. Умно́ воспользовался их положением.       Воспользовался положением.       Положением, в которое ненарочно упал.       Стук остановился у самого уха: отец стоял почти посередине, между ними, и чесал свой подбородок.       Возлюбленный только ныне — самым последним — присоединился к любованию вдруг возникшей из ниоткуда проблемы:       — С одной стороны, нельзя сказать чтобы это было что-то серьёзное, но, с другой стороны, так как вокруг этой щели находится много каких вещей, — и вскинул голову, не оборачиваясь, тот, как ни странно, обделил вниманием каждую полку, каждое оружие на стенде и прочую дрянь для тренировок, — стоило бы всё-таки что-то с ней сделать. Безопасность не всегда может быть лишней, — и обратился к слушателю.       — Я вижу, — и у Лео получилось убедить того без особых стараний: тот закивал, направив вдумчивость на заполненность пространства, и через момент опустил ладонь на трость и обратился к собеседнику. — И к какому выводу вы успели прийти до моего появления, Леонардо?       Ему показалось, что, прислонив сгиб указательного пальцы к губам, тот таким манёвром стремился из спонтанности создать глубокую проницательность:       — Ну, — голос на первом слове утих; тот убрал кисть — сначала мы думали про обычный ковёр...       — Но потом мы поняли, что в итоге дырки-то видно не будет, а вот споткнуться об неё будет проще простого.       Он закончил за того несуществовавшее предложение.       Возлюбленный покосился — без подозрительного молчания ухмыльнулся:       — Верно.       И тот продолжил рассуждать на ходу, очень в этом преуспевая.       Очень преуспевал.       Это ведь была его фишка, как-никак.       Лео мог мастерски придумывать что-то на ходу: красноречивый монолог? Тот всегда демонстрировал ему эту особенность. План с одной из буков алфавита: близкой или дальней? Очевидно. Враньё, вызывавшее доверие? Его порой удивляло, что успех лжи зависел от наличия желания вешать лапшу на уши; здесь Лео просто не имел жажды втягивать кого-то из членов семьи в их авантюры.       Когда Раф прижал того к стене, не это ли произошло и с ним? Не воспользовался ли тот его положением?       Несомненно, он думал, что учёл совершенно всё: окружение, близость, жесты, выражение лица и тон. Однако он просчитался: перед возлюбленным он представился открыто; он, сам этого не осознавая, подарил тому возможность напасть.       Столько разных деталей торчало в этом искусстве, столько нужно было учитывать, взвешивать, убирать и не думать.       — Станция «закуски» свободна!       Мимо пролетел вихрь — хлопок донёсся у дивана; затрещал телевизор. Раф по дороге обернулся к загоревшимся экранам, пока не переступил через порог.       Услышал шипение, стук, повтор; пахло свежими овощами и маринованным мясом в духовке.       Тихонько подошёл к Лео:       — Салат? — посмотрел через плечо того на доску; посмотрел на возлюбленного.       — Да, — а тот тупой частью ножа проводил по деревяшке, кидал нарезанные помидоры в стеклянную фиалу; когда руки потянул к сладкому перцу, заулыбался как-то порывисто, поворотив голову влево, от него, — у меня вдруг возникла какая-то жажда, — отрезал концы. — Знаешь это странное чувство, когда ты несколько дней ел мало овощей, — нахмурился полуусердно. — Это... — он увидел во всей красе, как тот в прикрытом рту языком провёл по нёбу и покачал головой, — очень неприятно.       Посозерцав ещё немного на скапливавшуюся горку овощей, он без мыслей отошёл к холодильнику:       — Что у нас ещё на ужин? — открыл его и раскрутился к дверце.       — Запечённые рёбрышки, — вопрос дал тому повод выпрямиться назад и посмотреть на блюдо за нагретым стеклом; когда вернулся в прежнее состояние, вернулся и к речи. — Ещё Майки сделал...       Он закрыл холодильник и развернулся в Леонардо — увидел недоуменную хмурость.       Тот задрал голову, будто на полках сверху было написано предложение, которое от плохой памяти никак не мог закончить:       — Паштетные бомбочки.       — Паштетные бомбочки? — Раф потянул железку на себя, и пронеслось сипение. — Это ещё что такое?       — Без понятия, — осознание странного сочетания двух слов пришло тому лишь нынче, и с неслышным смехом тот понурился к дощечке, — он сказал, что это его личный рецепт.       Отошёл от холода, прислонился боком к столешнице — вздымался неблизко к возлюбленному:       — Что-то мне подсказывает, вспоминал ты отнюдь не название.       — Поэтому отныне я не скажу ни слова.       Хмыкнув, Рафаэль неспешно прильнул к напитку, без особой цели и тем более сосредоточенности продолжил наблюдать за скромной готовкой.       Растёрся красный порез.       Раф дёрнул банку вниз.       Глаза округлились — предплечья Леонардо напряглись; острие не блеснуло дальше. По́днял нож, убрал с перца руку.       Как будто всё это время они о чём-то шумели, теперь произошла полная тишина. Он таращился на кисть, с которой на дощечку, на пустое место помалу капала кровь. Возлюбленный сам на неё вытаращился, приблизив её к недоумению.       Отложил газировку на стол — тот сразу же повернулся к нему. Неумело улыбнулся:       — Ха-ха, — коротко зашевелились плечи.       — Н-да, Лео, — он же процедил, — в твоё «не скажу ни слова», случаем, не входило «не увижу лезвия»?       — Ну...       Тот опустил такой же кривой взор и приступил придумывать оправдание:       — Мне просто было... смешно.       — Чтоб ты знал, мне сейчас не очень «смешно», — и двинулся к тому, поднял руку. — Дай сюда.       И взял ладонь того.       Разумеется, он не прикасался к ране, но кончиками пальцев маленько ощущал кровь. Он притянул предплечье к себе.       — Раф, это неглубокий порез, мне не больно.       — Больные не разговаривают.       Да, тот был прав: ничего особенного в этом порезе не имелось.       Тем не менее Рафаэля он очень раздражал: хотел растянуть рот, поджать его, нахмуриться — до новой степени — и ярко осязать кожу переносицы.       Хотел поднять осуждение на того — притормозил. Глаза заболели: внутри них что-то дёрнулось. Мысль дёрнулась.       Пространство дёрнулось, жесты дёрнулись. Осознание проснулось.       — Раф?       Кисть, которую держал, он от этого чуточку приопустил. Взирал на того почти исподлобья — разглядывать от этого было не очень удобно, но он отчётливо приметил малость поднятый вверх рот и осторожность в движении чистых пальцев:       — Я думаю, мне нужно побыстрее обработать его.       — А, — он потянулся обратно.       Да.       — Я тебе с этим помогу.       — М-м?       Раф притянул руку к себе, лицу. Понурился. Приоткрыл рот.       Лизнул.       Свободные пальцы у того согнулись. Предплечье вздрогнуло, но он держал крепче.       Шевельнулся дальше.       Это было странно? Будто проводил языком по столбу, будто взял в рот ключи, может быть, со слабой горечью, но в мозг всё никак не стреляло, что это было ужасно противно. Он как-то не стремился сплюнуть или запить сладким сбоку.       Моргнув, он уставился на Лео — увидел ошарашенного. Оторвался только теперь и сразу же выпрямил шею. Тот настолько был ошеломлён, что губы, открытые, уже давно пересохли от недостатка слов, веки не шевелились. Тот покосился на свою ладонь не от стыда, а от ступора; там-то теперь сочилось поменьше.       И опять выпучился на него:       — Ты...       — Что? — он не перебил того, ведь тот на одном «ты» свою речь и закончил; и от этого, и от реакции, и от всего-всего Рафаэль не смог сдержать ухмылки, давившую на щёки. — Я же сказал, что помогу тебе.       И лидера это прям встряхнуло:       — Нет, — тут же отвёл глаза, принялся что-то искать на полу, на стене; непорезанный палец того местами сжимал его кисть. — То есть...       Он ничего не сказал, хотя возлюбленный сейчас явно нуждался в обратном.       Прилив терпения нахлынул. Оно перемешалось с удовлетворением — Раф с больной от долгой лыбы рожей мог спокойно любоваться этой нерешительностью хоть часами напролёт. Этим он и занимался.       А, вот оно и было. Тот покраснел и понурился, старался сказать что-то, но губы всего лишь тихо подрагивали.       — Ну и что? — а он к тому наклонился. — Это ты так «всё принял»?       Лео повернул голову вправо, вдруг вскинул ей — покосился на него:       — Ты, — и двинул руку обратно к себе; смотрел отчего-то хмурым, хоть и лицо особо цвет не поменяло, — если считаешь, что, засмутив меня, ты автоматически выходишь победителем, то ты глубоко ошибаешься.       Застрял в ступоре.       Вот этого он не ожидал.       — Стоять, — нахмурился. — Победителем? — выпрямился. — Хочешь сказать, что ты всё это время знал, что я делаю?       Возлюбленный опять уставился о стену, шустро облизнулся:       — Догадывался.       Вот чёрт: вроде как просчитался, а вроде как...       Глаза распахнулись. Они застыли в неведении:       — Когда.       — Когда мы сидели на кухне. Твоё поведение показалось мне странным, и дальше я быстро сложил дважды два. И поэтому я решил немного проучить тебя. Но так произошло, Раф...       И взглянул на него:       — Что ты проучил самого себя.       У него надбровные дуги напряглись — Леонардо унял едва выплеснувшийся ему в лицо смех:       — Ты порой бываешь таким несообразительным.       — Расшифруй, будь добр.       Тот воспринял это прям как вызов и уверенно скрестил руки:       — Как я понимаю, ты всё это время хотел смутить меня, чтобы якобы доказать, что я, как и ты, ещё не совсем привык к особенностям наших отношений, так?       — Так.       — Когда ты давал мне комплименты, когда ты рвался помочь мне и когда ты просто обсуждал со мной какую-либо тему — ты говорил всё это искренне?       — Конечно.       — Ты волновался за меня.       — Да.       — В такой момент, когда ты волновался обо мне, что для тебя было первичнее: просто я или я, как твой возлюбленный?       — Просто ты.       — То есть если бы с другими были бы те же самые проблемы, ты бы помог им?       — По большей части да.       — Ты чувствовал себя странно в эти моменты?       — Нет.       — И о чём я говорил с тобой вчера?       — О том, что эта моя «чуткость» всегда...       Он остановился. Посмотрел на стол, торчавший за лидером. Язык у него онемел.       Губы зашевелились:       — Оу.       — Вот именно.       Постепенно с продолжением этого допроса Раф поневоле сам начинал понимать, к какому выводу вёл Леонардо, и под конец он вспомнил весь диалог, каждую фразу и жесты, которыми они были украшены.       Был удивлён — он не ожидал настолько резво провалиться... но он не сильно ощущал удивления оттого, что чуткость и вправду оказалась его тайной повседневностью. Ему не требовалось переваривать её по несколько минут, он больше тратил мощи осознать, как одна деталь провалила всю его стратегию.       — Выходит, ты ни разу не изменил своему характеру, верно? — он приметил, что тот расслабил своё положение; не хватило на какую-нибудь спинку откинуться. — Более того, — неожиданно отвёл ровность. — Ты и не позабыл вспомнить свою натуру.       Собеседник в чём-то страшно усомнился.       Что-то, живущее рядом по соседству с испугом, напротив растерянности, взяло за концы повязки и шевельнуло назад. И веки тянуло вверх. А он посопротивлялся, насупился и шевельнулся обратно к Лео:       — Какую-такую натуру?       — Какую?..       Лео повторил его вопрос так, точно слишком страшное удивление, что он ни черта не понял, охватила его.       Перед ним висел в пространстве указательный палец — тот, что в крови был измазан:       — Эту.       За этой ладонью не особо скрывался собеседник, у которого заново и несильно разогрелось прежнее смущение на щеках. Тот отодвинул от него руку и притянул к себе. Хотел сначала, может, просунуть кисть обратно в локоть и продолжать таращиться куда угодно, только не на него, но вместо этого возлюбленный прикоснулся к своей груди.       А Раф вдруг здорово почувствовал, как трещал его пульс о горло.       — Что ты вытворял со мной весь этот день, — он долго выдыхал весь пар и на секунду он потерял ритм, защупал ненадолго и не успокоился, — я думал, у меня сердце остановится.       И место зазудело, он хотел к нему прижаться и усмирить.       А он просто сглотнул, продолжил стоять на месте, как столб с двумя фонарями. И там, в глотке, терлась кожа:       — Но ведь, — и при речи он едва не кряхтел, — это и была моя задача.       — Одно дело, когда это просто задача, а другое дело, когда ты делаешь свою задачу искренне.       И другая искренность направлялась на него, и кровь застыла.       — А ты, — тот упирался в пластрон запястьем, а рука медленно шевелилась упереться во второе предплечье; он видел, как крепко возлюбленный, коротко кивая, держал себя за душу, — ты был искренним.       С последним выдохом Лео внезапно разжал пальцы, внезапно расплёл свои руки — не опустил, а показывал ими на него, достаточно высоко:       — И эта искренность, которая берёт своё начало в твоей чуткости, Раф, — это то, что поддерживает всех нас, — теперь тот их немного приопустил, он будто потерял мелкое внимание сцены, сделав шаг в сторону от белого света и оставил в нём озаряться ровному взору собеседника. — Ты можешь представить, кем бы ты был без неё? Без своей чуткости?       Он поник. Взглянул влево — покосился вправо. Парочку раз похлопал веками.       И обратился к тому:       — Тем ещё уродом.       — Поэтому я и люблю тебя.       С этим признанием Леонардо отвернулся и отошёл. А он остался сгоревшим.       — Раф? — закрыв очередной шкафчик, не отпуская ручки, тот обернулся к нему. — Ты, случаем, не помнишь, где мы оставили аптечку в прошлый раз?       Среди всей этой мебели, едва возвышаясь до вторых полок всех шкафов; не широкий, по сути — тот был маленьким, но не в том смысле, в котором он любил над тем подшучивать; тот был цветным, но не в том смысле, что происхождением не был от человека. Тот выделялся. Всем этим.       Может, он и вправду был готов называться очаровательным.       Ну... только им, конечно.       — Она там, в левом. Я достану.