трясина

Глаза называют зеркалом души. Говорят, в них отражается весь внутренний мир человека, и если содержание бренной туши ужасно, то и глаза у него уродливы, с лопнувшими капилярами и цвет отталкивает своей тусклостью, в зрачках отражаются все злые умыслы. Смотреть в такие глаза противно — хочется плеваться и чувствуется дрожь под кожей, словно от одного взгляда в это зеркало температура тела упала до нуля, и ноги сами несут прочь от столь ужасного человека, включая инстинкт самосохранения. Но есть и случаи, когда яркий блеск добрейших и красивейших в мире глаз не притягивает человека, когда тот плюет в душу тому, кто делает ему лишь добро, и уходит к тому, у кого в глазах настоящее болото, в трясине которого можно завязнуть навсегда, потому что привяжут цепью к собственной ноге и скажут жесткое «место», не давая дернуться в сторону, желая удержать рядом, пока сгнившая душа не захочет отпустить. На дне карих глаз виднелись разрушения, бесконечное адское пламя, в котором тлеют остатки ненужной человеку души, и кровь-кровь-кровь… Слишком много крови, впитывающейся в белоснежные бинты, и горы мертвых тел людей, убитых без капли сочувствия. Ближе к зрачку цвет глаз и вовсе чернел, а белок заливала кровь лопнувших капилляров. Одного взгляда хватало для того, чтобы обратить в бегство даже самого стойкого человека. Но Чуя был далеко не человеком. В руках — невероятная мощь, контроль над гравитацией, а внутри — запертый в человеческом теле бог разрушений, бьющийся об солнечное сплетение в попытках вырваться, обрушить этот мир к чертовой матери. А голубые глаза… Несмотря на злодеяния, они все так же сверкали, как и в первый день жизни их обладателя, а тот даже и не подозревал об этом, видя в них лишь алые отблески, дающие понять, что внутри него сидит что-то ужасное и не подвластное человеческому пониманию. Он не видел голубой радужки, вобравшей в себя всю красоту ясного неба, как и живого блеска не мог рассмотреть. Для него собственное отражение было худшим ночным кошмаром, но не для людей вокруг него. Зато смог разглядеть красоту там, где ее и в помине не было — в карих глазах, залитых кровью. Настоящая эстетика отвратительного. Дазай улыбается хитро и самоуверенно, ошибочно полагая, что застежка поводка крепко защелкнулась на шее Чуи, что одно легкое движение руки, держащей поводок, и тот уже будет валяться в ногах напарника, словно настоящая верная собачка, пораженная щедростью хозяина, который впервые за неделю подозвал к себе и, наверное, желает подарить немного столь желанной питомцем ласки. Но в ответ он чувствует лишь то, как крепко сжимаются челюсти на его лодыжке, и недовольно хмурится, замахнувшись в ответ. И снова укус, только уже за и без того изуродованное ненавистью к себе запястье. Тлеющая душа снова вспыхивает огнем, и Дазай опускает взгляд на обладателя слишком уж острых клыков. Красивый, скотина, желанный и, главное, вызывающий зависимость своими прекраснейшими голубыми глазами, от которых взгляд оторвать невозможно. Это точно не собачка, что можно посадить на цепь и держать рядом. Гниль, поразившая душу, медленно переходит на тело. Она сочится из свежих порезов и ранений, кричит о том, что Дазаю нужна помощь, но он лишь скалится и в очередной раз спускает курок. Он не пытается спасти себя и жаждет утопить всех, кто находится на расстоянии вытянутой руки. Это видно по его глазам, где отражается безумная ненависть к этому миру. Он держит Чую за плечи, пытается погрузить в темную воду с головой, заставить сделать вдох и проститься с жизнью, а тот бросается на него, кусает до такой степени, что кровь практически нельзя остановить, и вызывает в карих глазах вспышки восхищения. Дазай чувствует, как на его шее медленно затягивают ошейник, как что-то идет не по плану, и его увлекает эта странная игра на выживание. — Ты гниешь, — озвучивает и без того известный им обоим факт Чуя, глядя на пытающегося разобраться с документами напарника. Дазай в стельку пьян. — Алкоголь тебе не поможет остановить это, как и с работой справиться. — Закрой свой рот, — бросает Дазай через плечо, всматриваясь в лист с, наверное, важной информацией. Он щурится, видит, как иероглифы уплывают куда-то вниз, и заглядывает под стол. Пусто. — Я тебе руку помощи предлагаю, — пожимает плечами Чуя и подходит к Дазаю сзади, запуская пальцы в его волосы. Жесткие, словно солома, зато пахнут ментолом. Чуя обожает сигареты с ментолом и леденцы. Он сжимает каштановые волосы, тянет назад, заставив запрокинуть голову, и заглядывает в карие глаза. Отражение пламени, сотни смертей, кровь, горечь, тоска и, главное, желание подчинить. Если долго вглядываться в эти глаза, можно сойти с ума от безысходности, которую те не в силах скрыть. Правда, Чую невозможно свести с ума. — Пошел к черту, — шипит Дазай и чувствует, как руки ложатся уже на его плечи. И он неаккуратно и не с первой попытки переплетает свои пальцы с чужими, наперекор своему гневному взгляду, кричащему «проваливай, чертова псина». Но кому, как не Дазаю знать, что Чуя является далеко не собакой. — Я тебя ненавижу. Чуя давно научился читать между строк. Он накрывает глаза Дазая ладонью и тяжело вздыхает, желая влепить ему звонкую пощечину и выставить за дверь. Великий и ужасный мафиози ведет себя, словно ребенок, и Чуе кажется это забавным. Сгнившие души требуют от своих обладателей разнообразные способы для того, чтобы создать иллюзию жизни. Одни несчастные спиваются, другие бьются в припадках после передозировки, а третьи покрываются рубцами и оказываются в местах, откуда нет выхода, пока не отпадет желание оживить самого себя. Еле живая душа требует довести и тело до такого же состояния, чтобы установить полный баланс. Многие ведутся и оказываются в могиле. Хотя, они и так фактически были мертвы. Дазай делает все и сразу. Страшно заглянуть под бинты, увидеть руки, покрытые синяками вперемешку с рубцами, и чувствовать запах перегара. А если поднять голову, то зрительного контакта не избежать, и тебя начнет засасывать в пучину отчаяния. Дазай хмурит брови, когда на лице Чуи не появляется ни капли грусти, когда у него не получается утащить того на дно, и злится. Злится до полного погрома в квартире и криков до того момента, пока не пропадет голос. Ему одиноко. Чуя прекрасен «от» и «до». Он улыбается этой своей не фальшивой улыбкой, позволяет увидеть искры в глазах, курит ментоловые сигареты в курилке офиса и ведет поверхностный диалог с коллегой, очень часто задающим вопросы насчет главы Исполнительного Комитета, по совместительству напарника исполнителя. Ему хочется рассказать, что их глава — последний мудак, но Чуя усмехается, делает затяжку и отвечает, что ни черта не знает об этом страшном парне, за которым по коридорам офиса гоняется целая толпа теней, пугающих даже закаленных мафиози. Даже в таком прогнившем месте пугаются подобного. А Чуя спокойно заходит к нему в кабинет и закрывает тот на ключ, зная, что сейчас начнется настоящий спектакль. Как же Дазаю одиноко… Он знает, что к Чуе часто наведывается какая-то симпатичная блондинка, думающая, что тот работает агентом недвижимости, что Чуя водит ту по ресторанам и дарит дорогие подарки. Улыбка просто не сходит с лица Чуи, когда девушка рядом с ним, и Дазай скрипит зубами, сжимая его шею и прижимая к стене. Он не встречает сопротивления, зато резкое «иди нахуй» прекрасно может прочитать в голубых глазах. Злость и одиночество — по-настоящему гремучая смесь, дающая ему сил. — Ты мой, — шипит Дазай и бьет Чую затылком об стену, чувствуя превосходство над таким маленьким мафиози. — Только, блять, мой, Чуя. Еще одна попытка ударить Чую приводит к плачевным последствиям — Дазай отлетает в соседнюю стену и ни от какого превосходства не остается и следа. — Не лезь туда, куда тебе не надо, — советует Чуя, скрипя зубами и желая ударить Дазая ногой в челюсть, но тот поднимает голову, расплывшись в улыбке, и кровь заливает его лицо. Чуя никогда не позволит Дазаю Осаму поглотить себя. Он смотрит на себя в зеркало, рассматривая засосы, и тяжело вздыхает, потому что вместо небесных глаз у него все те же алые огни, словно у настоящего демона из преисподней. Внутри него тот, кто величается богом, но является, по сути, настоящим ночным кошмаром. Личным ночным кошмаром Чуи. Он распахивает глаза среди ночи и хочет закричать, но ни черта не выходит, даже мизинцем пошевелить не получается. А перед глазами стоит размытый темный силуэт, твердящий о том, что Чуе следует сдаться, что нет никакого смысла в его стараниях отложить неизбежное — освобождение того, кто уничтожит этот мир, не достойный существования. Мышцы сводит, в горле застревает хрип, и неожиданно все прекращается, потому что чужая изуродованная рука ложится на его грудь, вырвав из этого кошмара. Чертов сонный паралич. — Бросай курить, — слышится сонное бормотание над ухом. — Хрипишь. — Бессонница? — шепчет Чуя и потирает глаза, налившиеся кровью от напряжения. В ответ звучит мычание, означающее положительный ответ, и Чуя тяжело вздыхает. Дазай проклял себя сам. Он довел себя до такого состояния, когда не может остановить саморазрушение. Чуя проклят с самого своего первого вздоха. Он не является плодом человеческой любви, он — итог работы множества безумных ученых, поместивших в искусственно выращенное тело существо невиданной силы. Дазай не пытается прекратить страдания, а Чуя более-менее успешно уживается со своими, смотря на всех прекрасными голубыми глазами и поражая одним взглядом на повал. Он поразил ту девушку, которой не позволяет оставаться на ночь, которой говорит слова несуществующей любви, и убил наповал сгнившего Дазая, ставшего легкой мишенью, с которым засыпает и просыпается, с которым проводит бурные ночи, после пересчитывая засосы на своей неестественно белой коже. Чуя медленно борется и со страданиями Дазая, потому что его умирающие глаза привлекают сильнее, чем темно-зеленые и полные любви белокурой девушки, имеющей внешность гребанного идеала. — Ко мне сегодня подкатывала девица из бухгалтерии, — невзначай бросает Дазай, наливая себе чай с мятой. Для успокоения нервов. — Твердила, что я красивый, а глаза у меня прекрасные, просто загляденье. Чуя, не отвлекаясь от попытки наточить нож, издает издевательский смешок. Он тоже хочет справиться с нервами, но нож, заточенный на максимум, можно только испортить. — У тебя гниль в глазах, — без капли жалости произносит он и делает глоток из чужой кружки, когда Дазай усаживается напротив. Слышится скрип зубов, и краем глаза Чуя замечает, как Дазай содрал корку с недавних порезов. Ногти он стрижет редко, зато скребет ими по столешнице очень часто. На некоторых пальцах Дазая нет ногтей. — Наверное, она мазохистка. Переступив через себя, Дазай выдыхает и выпивает чай чуть ли не залпом. От нервов должно помочь. — А ты — уебок. В глубине давно мертвой души Дазай понимает, что Чуя прав, но признавать этого не хочет. Он закрывает глаза на собственное поведение, спуская себе с рук абсолютно все, и сам не замечает того, как хватается за такого живого и желанного им Чую, пытаясь спастись. Казалось, ему давно все равно на то, как гниль души медленно переходит на органы, пожирает их, сочится из каждого пореза, окрашивая бинты в черный. От них исходит стойкий запах гнили, но Дазай уже даже не морщится, когда меняет те на новые. Этот отвратительный запах стал для него настолько привычным, что, кажется, заменяет ему одеколон, который все равно не перекрывает это отвращение. Он смирился с тем фактом, что мертв еще при жизни, что ничего не приносит ему радости и что работа перестала приносить удовольствие. Дазай еще не погиб окончательно, пожалуй, лишь из-за Чуи, который, словно в обмен на неоднократное прекращение его Порчи, вытаскивал напарника из болотной трясины. Правда, Дазай не понимал, делает ли он это намеренно или это получается как-то случайно. В самые дерьмовые моменты жизни Дазая Осаму, Чуя каким-то образом оказывался рядом. Находил в любой подворотне и в самых разных состояниях, вытаскивал из любого борделя и бил самые сильные пощечины за содеянное. Подобное поведение Дазая его раздражало, но он всегда спасал его, словно пытался вернуть долг. Он, бывало, желал влепить пощечину и себе, замечая, что мчится на всех парах в указанное место после звонка, во время которого Дазай шептал что-то несуразное в трубку, словно пребывая на грани потерять сознание. Никто из них не понимал, зачем Чуя приходит вновь и вновь, зачем вытаскивает из объятий смерти и зачем Дазай вообще ему сдался, кроме того факта, что он был единственным, кто мог остановить Чую. Это было похоже на странную зависимость, но Дазай сомневался, что Чуя зависим. Он слишком легко впускал в свою жизнь девушку, которой дорожил и от которой скрывал абсолютно все, словно оберегая. Дазай же не впускал в свою жизнь никого. Качая головой, Мори с упреком смотрел на Дазая, лежащего на кушетке лазарета. На руке, покрытой шрамами, красовались огромные синяки, насчет происхождения которых сомнений не было даже у Чуи, что стоял рядом с Мори и мысленно проклинал Дазая, желая с размаху ударить того в живот, чтобы датчики зафиксировали смерть. — Молодец, Накахара-кун, — устало вздыхает Мори и кладет руку на плечо Чуи, слегка сжимая. В ответ Чуя кивает и улыбается уголком губ, не отводя от Дазая взгляд. Он пробудет без сознания до утра. — Еще чуть-чуть… — Я пойду, — прерывает Чуя и поднимает взгляд на Мори. Под голубыми глазами красовались огромные синяки. — Завтрашняя миссия отменяется? — За нее возьмутся Ящерицы, — кивает Мори и делает шаг в сторону, позволяя Чуе пройти. — Спокойной ночи, Накахара-кун. Руки трясутся, когда Чуя садится за руль и набирает номер, который никак не может заучить наизусть. Он выкуривает две сигареты, пока добирается до места, и понимает, что его переполняет ненависть. В голове все еще стояла картина Дазая, валяющегося на асфальте с пустыми карими глазами, похожими на те, которыми смотрели на них жертвы, и в ушах звучал тот же гул собственного сердца. Помнится, Чуя издал нервный смешок, подумал, что желание исполнилось, что Боги услышали его молитвы, но уже через секунду он затаскивал Дазая в машину и звонил Мори, спешно рассказывая произошедшее. Дверь квартиры отворяется в момент, когда Чуя уже сгорает от переполняющей его ненависти. Он не слышит обеспокоенных вопросов, не видит, как девушка испуганно смотрит в его искрящие алым глаза, зато шепот, гуляющий внутри черепной коробки, невозможно оглушает, заставляет потерять над собой контроль. Внутри все горит от ненависти, и Чуя не пытается успокоиться — он вжимает девушку, которую всегда уверяет в своей верности, скрывая факт существования Дазая и то, что только с ним он может позволить себе отпустить контроль, в стену и чувствует, как кончики пальцев начинают вибрировать, вбирая в себя силу, которую Дазай не дает ему использовать. Страх в глазах блондинки смешивается со слезами, она просит остановиться, но шепот — этот блядский шепот, — не позволяет Чуе, вновь и вновь напоминая о мертвых глазах Дазая, о синяках на его венах и такой жалкой зависимости от самого Чуи. Зачем Чуя вообще связался с этой девицей? Чтобы обмануть себя и доказать, что может в человечность и не уподобится Дазаю? Похоже на такой отвратительный второсортный анекдот… «Многоквартирный дом был разрушен взрывом из-за утечки газа, » — тараторит ведущая новостей, пока на экране мелькают снимки с места происшествия. На лице Дазая расцветает улыбка, потому что он узнает этот дом, рядом с которым замечал Чую далеко не раз. Как забавно. Признаваться себе в том, что сорвался, Чуя наотрез отказывался. Он позволил Арахабаки овладеть им, проникнуть в голову и пустить там корни, надавливать на больные точки, чтобы Чуя перестал контролировать себя. Чуя пытался быть хоть немного человечней, но Дазай не позволяет ему этого добиться, выкидывая каждый раз что-то новое, словно пытаясь вывести Чую. Передозировка и состояние на волоске от смерти были, как оказалось, последней каплей для самоконтроля Чуи. Он был уверен, что Дазай абсолютно доволен собой и готов прыгать от радости от осознания, что медленно затаскивает своего напарника в ту же болотную трясину. — Забирай, — громко говорит Чуя и ставит перед Дазаем, стоящим на пороге, сумку. Дазай с непониманием окидывает взглядом сначала Чую, потом сумку, и хмурится. — Твои вещи, которые были у меня. Забирай и проваливай из моей жизни, Осаму. Находя это довольно забавным, Дазай издает смешок и пытается вспомнить, какие вещи вообще оставлял у Чуи. Может быть, всего лишь пару рубашек, бинты, зубную щетку и целую аптечку таблеток. Это можно было не отдавать, но Чуя решил провести этот ритуал, чтобы самого себя убедить в том, что Дазай уйдет — видишь, даже его вещей больше здесь нет, — и это будет окончанием сумбурной и построенной на зависимости жалкой пародии на отношения, которой Чуя никогда не желал. Он стремился к спокойной жизни, а Дазай умудрялся разрушать все его попытки. Даже сейчас в голубых глазах непозволительно много жизни. Они искрятся эмоциями, и у Дазая дыхание перехватывает. Он сверлит Чую взглядом, не вслушиваясь в то, что он с таким усердием вещает, и в голове всплывает множество воспоминаний, когда эти голубые глаза застилал алый, когда в них не было никакой жизни. Именно в такие моменты Чуя и понимает, что зависим, но не сейчас. Сейчас он самостоятельный человек, выставляющий за дверь того, с кем изменял девушке, с которой был в отношениях практически год, и тот, кто уверен в том, что справится со своим внутренним демоном — Богом, — самостоятельно. — Да, ты взрослый мальчик, Чуя, — кивает Дазай и забирает сумку, несмотря на желание толкнуть, прижать к стене, впиться зубами в тонкую шею. Дазай хитро улыбается и решает оставить Чую, прекрасно понимая, что происходит. — Сдохни уже, Дазай, — шипит Чуя с искренней ненавистью и захлопывает перед лицом Дазая дверь. Сделав глубокий вдох, он отправляется на балкон, чтобы покурить. Невозможно трясет. Закрывая глаза, в абсолютной темноте Чуя видит знаменитый взгляд Дазая, которым тот окидывает каждого человека. Он смотрит с мольбой о смерти, смотрит так, что внутри все холодеет и пропадает желание жить. Он прожигает взглядом до самых внутренностей и заставляет захотеть немедленно сбежать, закрыться под замок, чтобы никогда более карие глаза не настигли. Каждый человек, который когда-либо смотрел в глаза Дазая, боялся повторить это вновь, опасаясь, что заразится желанием умереть, что вся тоска и боль передастся воздушно-капельным путем и заставит повесится дома после работы. Никто не хотел иметь дело с Дазаем, шепчась у него за спиной. Чуя готов был смотреть в его глаза сутками. Они его завораживали и до невозможного привлекали. Он помнит момент, когда впервые увидел будущего напарника, когда тот лежал, прижатый к земле и истекающий кровью, когда Чуя был по другую сторону баррикад и желал узнать о том, что сидит внутри него. Глаза уже тогда казались безжизненными и такими манящими, что Чуя невольно захотел влепить себе пощечину. Он понял, что с Дазаем было что-то не так, но вот что именно — не может понять до сих пор. Интересно до жути, но, к сожалению, вынуждено остаться без ответа. Все бежали от Дазая куда подальше, в то время как Чуя впустил того в свою квартиру и жизнь вне работы. Чуя, кажется, был немного сумасшедшим. В офисе начали ходить слухи о подозрительной близости Двойного Черного, взятых из воздуха и построенных на глупых клише. В курилке на Чую кидали косые взгляды и шептались сразу после того, как он выходил за дверь. Чувство собственного достоинства не позволяло ему ввязываться в словесные перепалки с коллегами. Пусть болтают, что хотят — ему абсолютно плевать, что думают о нем эти недоумки. Это даже забавляло, особенно учитывая тот факт, что до этого никто ничего не замечал, относясь к обоим составляющим Двойного Черного с уважением. Идиоты? Несомненно. Несколько раз Дазай попадался Чуе на глаза — в дни, когда Мори вызывал его к себе в срочном порядке. Весь офис уже знает о том, что глава Исполнительного Комитета перестал регулярно появляться в офисе, и об этом тоже поползли слухи. Только в этом случае Чуе напрямую задавали вопросы насчет того, что не так с его напарником, куда тот пропадает. Он лишь пожимал плечами и удалялся, радуясь, что и правда понятия не имеет обо всем этом. Честно говоря, ему было абсолютно наплевать на Дазая. Чуя был уверен, что тот прожигает время в барах и сильнее укореняет свои зависимости, пытаясь справиться с внутренними демонами. Этого было достаточно, а вот ночные СМС от Дазая — уже лишнее, потому что мешают спать. И без них сон идет довольно туго. Они всегда были несуразными и без смысла, зато давали понять, что Дазай немного не справляется. Мучая себя, Дазай добивался совершенно противоположного результата. Лучше не становилось, зато внутренние демоны бились о грудную клетку, норовя переломать Дазаю все кости и вырваться наружу. В такие моменты он напоминал себе, что внутри него только набор еле функционирующих органов — никаких демонов и, тем более, бога разрушений. Он сверлил взглядом очередную девицу, снятую на ночь и бормочущую что-то о его прекрасных глазах и красивой внешности. Почему кто-то находит его глаза, полные гнили, красивыми — было неизвестно. От этих слов даже не было приятно, ведь в голове все время звучали слова Чуи — совершенно правдивые. Он был прав, сказав, что Дазай гниет изнутри. — Какого… — бормочет Чуя, когда слышит поворот ключа в дверном замке. Он подскакивает с места и хватает нож, мчась в коридор и замирая в дверном проеме, скрипя зубами. Квартира моментально пропитывается запахом перегара, а Чуя пытается вспомнить, давал ли вообще Дазаю ключи от квартиры. Помнится, что тот попадал сюда лишь тогда, когда этого хотел Чуя, что означало одно — он вновь воспользовался своими навыками карманника и сделал дубликат. — Проваливай отсюда, — зло шипит Чуя и подходит ближе, желая вытолкнуть Дазая за дверь, но тот хватает его за плечи, еле стоя на ногах и что-то бормоча под нос. — Ебанный алкаш. — Чу-уя, — тянет Дазай и заглядывает в голубые глаза, тут же утопая в них, не желая спасаться. Он зарывается пальцами в рыжие волосы, тянется к искусанным губам и получает звонкую пощечину. — Эй, я скучал вообще-то! — Спасибо, но мне похуй, — фыркает Чуя и пытается выставить Дазая за дверь. У него не получается, потому что тот буквально наваливается на него. Из его бормотания мало что можно было различить, и Чуя злился только больше. От Дазая разит женскими духами, а если приглядеться — на щеках и шее были смазанные следы красной губной помады. Сразу стало понятно, откуда он приперся в таком отвратительном состоянии, и Чую окатила волна отвращения. Он не понимал, насколько сильно нужно ненавидеть себя, чтобы заставлять себя страдать в таком огромном количестве, буквально гнить еще сильнее. Раньше Чуе казалось, что Дазай пытается выбраться, но сейчас, глядя на него, начал понимать, что без него Дазай, скорее всего, добьется такой желанной для себя смерти. От мыслей об этом легче не становится, даже как-то наоборот. Затащив Дазая в гостиную, Чуя опрокидывает того на диван и тяжело вздыхает. На шее словно затягивается петля — долг за все, что сделал Дазай для Чуи. Петля душит и никогда не позволит покинуть Дазая на долгое время, заставляя возвращаться к нему снова и снова. Накрыв его пледом, Чуя уходит в спальню и надеется, что сможет заснуть. Но, как и следовало ожидать, Чуя не смог поспать, встав утром с кровати от грохота в гостиной. — Пиздец, — бормочет Чуя, смотря на Дазая, валяющегося на полу и держащегося за голову, явно давая знать, что та раскалывалась. — Чуя, — тянет он и пытается подняться, но тут же ложится назад, видимо, поняв, что лучше этого не делать. Самому Чуе ничего не остается, кроме как впихнуть тому обезболивающее и отправиться в душ, закрывшись на замок от нежелательных гостей, валяющихся на полу в гостиной и испытывающих на себе все прелести похмелья. В голове нет совершенно никаких мыслей насчет происходящего. Казалось, что все так и должно быть, что все возвращается на круги своя, ведь Чуя, пусть и не смог заснуть, ощутил себя в безопасности. Он ненавидел себя за это. — Я попытался приготовить завтрак, — оповещает Дазай, когда Чуя заваливается на кухню. Дазай снял с себя бинты и одежду, оставшись в рубашке, и почему-то эта картина была так привычна Чуе. Следы от помады, кстати, куда-то испарились. Чуя не хотел разговаривать. Он даже не думал о том, что будет делать дальше — покупать Дазаю новую зубную щетку? — и, видимо, вообще этого не хотел. Весь внутренний запал, наполнявший его последний месяц, куда-то испарился. Куда — неизвестно, что Чуе не нравилось от слова «совсем». Подозрительное молчание Дазая так же не вызывало доверия. Чуя косился на него, отметив, что он отказался от завтрака в виде яичницы с беконом, и тяжело вздыхал. Карие глаза наполнялись искрами, когда встречались взглядом с голубыми, и Чуя готов был завыть от осознания, что готов продать душу ради того, чтобы никогда не отводить взгляд от глаз, затягивающих его в настоящее и беспросветное болото. Дазай одним взглядом может освободить всех внутренних демонов Чуи, а тот уже не в силах сопротивляться. Он помнит, как Дазай перестал дышать у него на руках, как еле сдерживал себя, чтобы не заорать на Мори с требованием ускорить свою работу, и как ноги подкосились от новости о том, что все будет в порядке. Это была передозировка и последняя капля в терпении Чуи. — Я тебя ненавижу, — бормочет Чуя, когда Дазай запускает пальцы в копну рыжих волос. — Это хорошо, — кивает Дазай и, наклонившись, целует Чую в макушку. В словах Дазая нет ни капли сарказма. Взаимная ненависть, зависимость друг от друга, осознание, что нельзя просто так отвязаться и уйти, нельзя спастись из этого болота — правда хорошо. До этого утра все это исходило только с его стороны. У него наконец получилось утащить Чую на дно, чему Дазай непозволительно сильно рад. Можно ли считать это хэппи-эндом?