Сука-любовь

Наверное, что он сейчас такой - это ее вина. Она пропускает мимо ушей очердной отчет, пытаясь вспомнить, могла ли поступить иначе. Могла ли его спасти. Спасти от этой бесконечной серости внутри. Ведь когда-то она любила. Отчаянно и до одури. А, увидев впервые, вообще забыла, что Перевалов существовал как таковой. Это была любовь, которая заставила ее предать без малейших угрызений совести. Он весь прокуренный насквозь и пропахший питерской сыростью. Софа в его коммуналке, клетчатый плед, маленькая форточка и пожелтевший тюль. Все это казалось неестественно уютным. Старый замок с лязганьем закрывал их от всего мира. Портупея на пол. И кот, напуганный чужими, мяукая, куда-то под стол. Кораблев каждый раз смотрел на нее и не верил, что она может быть с ним. Что его может любить такая как Швецова. Она впивалась в его губы жадно, цеплялась аккуратными пальчиками за шею, плечи, сильный, но усталый стан. Она цеплялась за него, как за единственно доступный способ выжить в их суровом мире. - Марья Сергеевна, вы вообще меня слушаете? - А? Да, конечно. Продолжай. - Что-то я уже не уверен, что в этом есть смысл. Почитаете потом лучше рапорт, а я пойду займусь еще какой-нибудь неинтересной вам работой. - Ну, Лень. Подожди. Он злится. Не за это. А за то, что его жизнь осталась там. В засаленной коммуналке, в ненавистном Выборге, в тех объятиях и в той Швецовой. Все еще злится. Все еще выжженным нервом внутри смотрит на нее. И, наверное, уже ненавидит. Эта любовь убила его. Старенькая софа и войну выдержит, если выдержала этих двоих. Кораблев курит прямо в постели, пока Машка спит у него на груди. Он курит, и уже знает, что эта девчонка рано или поздно бросит его. Оставит, как оставляют ненужные вещи у почтовых ящиков, чтобы кто-то из соседей забрал. Чертит свободной рукой какие-то линии у нее спине. Да, они обречены. - Ладно, иди. Он фыркает и хлопает дверью, что есть силы. - Лень, я боюсь. Выборг, отель, который вскоре Кораблев до дыр будет закрашивать на любой географической карте. Тесная прихожая перед номером. Он еще смелый и уже любит ее. Холодные руки на гладко выбритых щеках. Именно тогда их обоих перещелкнуло. Переключило друг на друга. Они тогда образовали собой замкнутую электрическую цепь. Тянет его на себя, сжимая в кулак красную ткань на животе. Он не похож на других. Он настоящий. Без прикрас. В нем будто концентрированная жизнь. Без глупого оптимизма, без пустого, без тщетного. Поэтому Швецова позволяет этой безиллюзорной жизни в лице Кораблева вдавить себя в постель, толком не раздеваясь. И когда он заканчивает, еще сильнее прилипнув к распухшим от поцелуев губам, выгоняет его в кресло. Будто ничего и не было.

***

Они стоят на Невском. Небо темно-серое. Вода неспокойно-мутная. Очередной пустой разговор. Почему не получается выкинуть его из жизни? Перила ледяные. Она ожидала какой угодно реакции на новость о Луганском. Ожидала сцены, драмы, театра. Впрочем, театр был. Кораблев улыбался, пока внутри что-то ломалось навсегда. Он улыбался и становился моральным инвалидом одновременно. Больно было настолько, что от болевого шока отмерли все нервные окончания внутри. - Неправильно это, Марья Сергеевна. Следователю выходить за фигурантов уголовных дел. Слишком легко. Лучше бы кричал. Лучше бы ненавидел. Но он просто перестал приходить к ней домой. Будто вместе с дверью в ее сердце закрылись и все остальные двери тоже. - Я давно не узнаю тебя. - А мне все равно, Марья Сергеевна. Зачем мы вообще сюда пришли? Погода - собака носа не высунет. А вы без шапки, вон. Моросит. Так противно, будто испариной по лицу. Кораблев еще сильнее натягивает кепку на лоб. И суетливо оглядывает сумочку Швецовой, стоящую на перилах. Наверное, проблема всегда была в этом. В его непонимании дорогих вещей. Он никогда не "покупал" женщин. Попросту не умел. У Швецовой ведь до сих пор хранятся все эти безделушки, врученные Кораблевым в разные времена. Затертый брелок на ключах. Снежный шар на столе. Серебряное кольцо в кошельке в отделении для мелочи. Ярость снова подступает к горлу. Сдергивает сумку, которая стоит дороже, чем вся его жизнь, и достает оттуда кошелек. Ссыпает всю монеты до последней себе в ладонь. Да, оно все еще тут. Среди потемневших от времени и сырости копеек. Даже деньгами не назовешь. - Откуда...? - Заметил как-то, когда расплачивались в трамвае за проезд. Серебро уже давно должно было окислиться, но кольцо на его ладони сверкает. Конечно, Швецова ведь теребит невзрачную вещицу в руках, когда нервничает. Просто никто не видит ее в таком состоянии. Даже Кораблев. И когда он выбрасывает бесполезный, по его мнению, кусок металла в Неву, она вдруг меняется в лице. Щеки краснеют, а губы еле заметно дрожат. Почему вдруг так больно. Это ведь просто безделушка, цена которой рублей двести. - Что ты...Что ты наделал? - Что ТЫ когда-то наделала, Марья Сергеевна? Не веря в саму формулировку вопроса машет головой. Они расходятся в разные стороны по набережной, уверенные в том, что финал настал сегодня. Спустя 20 лет. Она садится в машину. Во всем виновато кольцо. Ей нужно это кольцо. Срывает с рук все золото. Чужое золото. - Они обручальные? - Просто кольца. - Мне нравится. Просто и красиво. - девчонка-следователь крутит руку под тусклой лампочкой без плафона. - Не потеряй. - Никогда. Обещаю. Целует Кораблева в щеку.

***

- Почему я позволила этому случиться? Вместо привет. Не уточняя, чему "этому". С порога. Он только и успел разуться. - Ты, что, шла следом? Потому что на пальто капельки дождя. Подходит очень близко к нему и дышит куда-то в шею. - Я должна была остаться тогда. С тобой. Уже совсем другой кот трется об ее ноги. Уже совсем другой Кораблев стоит напротив. - Я выбросила так много золотых колец за свою жизнь, ничего при этом не чувствуя. Но сегодня... Она осекается. Он скомкано улыбается. И металл звенит, небрежно выроненный на комод. - Как? " - А, дайте, пожалуйста, еще одно такое же. Девчонка-следователь ведь постоянно что-то теряет. А потом плачет. Горько и совершенно по-детски." - Чтобы ты не плакала, когда потеряешь. Чтобы не плакала. - Я опоздала? Он не понимает вопроса. Сначала не понимает. По горлу как наждачкой прошлись. - Опоздала. Ни один поезд уже не едет в тот Петербург. В их Петербург. Коммуналку давно снесли, а софа сгнила на мусорной свалке.

***

Швецова не плачет при звонке из больницы. Швецова не плачет, даже когда мерзлая земля накрывает его навеки. Но волчицей воет, когда вдруг находит запасные ключи от его квартиры в кармане плаща, который давно собиралась выбросить. И когда на том самом комоде находит мужское серебряное кольцо, которое Кораблев впервые снял именно в тот день. Перероет весь его шкаф сразу после. И найдет тот самый свитер. И ту самую портупею. Сначала захочет изорвать, но не сможет. Сползет на пол прямо по дверце шифоньера, обнимая "ненавистную" тряпку, и будет кричать в нее пока силы не кончатся. Будто это что-то изменит. Я всегда любила только тебя. Я все еще люблю тебя. Будет лежать на полу, пока кот не слижет все слезы. А потом заберет с собой все, что всегда принадлежало ей. Свитер. Портупею. Его обручальное кольцо. Несчастную мяукающую животину. Сидит какое-то время в машине, потому что тело не слушается. Через полчаса или час заставляет себя найти в бардачке какой-то шнурок, который продевает через серебряный круг и завязывает на шею коту. - Вот так. Хорошо.

***

Ковин не перестает любоваться на Машу. Он вручает ей очередные "высокие" погоны. Уже давно ничего не выдает в ней той девочки-следователя, кроме одного. Виктор Иваныч с тоской смотрит на одинокую тонкую серебряную линию на ее безымянном пальце. - Он бы гордился тобой. Да. Обязательно. Ковин как-то ссутуливается. Праздник испорчен.