Я в тебе разочарован

Душно. Душно и при этом мертвецки холодно. И страшно. От завываний столпившихся вокруг, лезущих в душу, расцарапывающих глаза в попытке дотянуться – не словом, так жестом. От отчаяния, сковавшего разум. — Иди к нам, мальчик. Отдай нам себя. Мы хотим жить. Никуда не деться. Ни уйти, ни провалиться под землю. Не выбраться. И с каждым разом всё больше хочется умереть. Потому что это было бы лучшим из исходов. — Ты сдохнешь, щенок. Как сдох я, – хрипит наваливающийся на тебя старик с пустыми глазницами и ввалившимся носом. И ты убеждаешь себя: этот раз – последний, Клаус. Ты умрешь здесь от разрыва сердца, кровоизлияния в мозг или от одиночества. Будет славно. Слав-нень-ко. Над могилкой прольют искренние слёзы фанаты, лицемерные – братья и сестры, мама найдет у себя программу "Скорбь на похоронах", а Пого никогда не расскажет отцу, как нашёл в твоём пиджаке самокрутку. Склепы, кладбища, морги – ты видишь их чаще, чем свою комнату. Не видеть бы уже ничего. Когда же, когда. Ты выходишь на подкашивающихся ногах, когда отец соизволяет тебя выпустить. Плюнуть в твою сторону ледяное: "Я в тебе разочарован". . Жарко. Жарко от тел, танцующих вокруг, льнущих друг к другу в гормональном пожаре, выпускающих на свободу свои эмоции кислотной окраски – пьёшь их, как "Б-52", не перемешивая. — Ещё по одному? – девица с разноцветными дредами протягивает тебе стакан с золотистой жижей, и растворили в ней явно не лимон. Выбраться из толпы, не потеряв конечность или разум, не получится. А ты и не собираешься. Ты собираешься до утра вливать в себя жидкую едкую анестезию, от которой неистово печёт искусанный язык. В планах – birth-dance-death, и это звучит, как название очередного херового инди-рок альбома для малолеток. Ты и сам – малолетка, с килограммами дури в крови и пустой головой, из которой научился славно прогонять всех призраков до последнего шепотка. Слав-нень-ко. — Эй, малыш, прогуляемся до толчка? У меня что-то для тебя есть. Ты ненавидишь утро, когда действие алкоголя и веществ ослабевает, когда случайные поцелуи и разгоряченные тела незнакомцев больше не замещают норадреналин тестостероном, и в черепушку просачивается по капле тревога, а вслед за ней – отчаяние. Они снова здесь. Скучали. "Верим, любим, ждём", – такую записочку они каждую ночь оставляют до утра под языком вместе с марками. Ватные ноги не слушаются, голова раскалывается, когда ты заходишь на порог ненавистного особняка, провонявшего унижением, ложью и страхом. Встречаешься с осуждающим и источающим жалость взглядом старых обезьяньих глаз (хотя порой они кажутся тебе куда более человеческими и человечными, чем у любого гомо сапиенса). Он ничего не скажет. Но ты снова читаешь в них: "Я в тебе разочарован". . Темно. Темно и пахнет грязью. Грязной одеждой, потом, блевотиной, грязными мыслями несостоявшихся суицидников. Кто-то раньше, кто-то позже – откинутся все. С такой-то завидной регулярностью в передозах. Сбился со счета, сколько раз ты попадал в тот или в этот притон. А потом этот или тот рехаб. Тебе уже пора обзавестись абонементом на такси с заранее забитым у водилы маршрутом. — Мы любим тебя, Клаус, – монотонно бубнят живые мертвецы, уже через секунду любящие очередного "Билла", "Мэтью" и хер пойми кого. Из замкнутого круга только один выход, и путь к нему обозначен неоновой сетью вен. Но ты слишком ненавидишь себя – так, что не освободишь ни за что на свете, пока не снесешь под основание. Сраная академия всё стоит, а ты уже давно в руинах. Когда совсем труба, когда нечего продавать, нет сил обходить охрану в магазинах, а морда лица выглядит так, что за дозу уже никто не берёт, ты забираешься в поместье, чтобы обчистить один из секретеров старого хрыча. В его спальне пусто и темно. Свалил из города или изменил своим привычкам и заночевал в какой-то другой из сорока двух комнат? Это тебя не волнует. Со дна одного из ящиков на тебя призывно смотрит позолоченное перо. Вот и слав-нень-ко. Через три дня всё повторяется: доза – каша из мыслей и случайных, выхваченных из контекста таких себе сцен – рехаб. В этот раз тебя подвозит не неотложка и всё ещё не катафалк (хотя кто бы разорился). Диего смотрит в зеркало заднего вида с нескрываемой жалостью, замешанной на отвращении. И пока ты врёшь, с трудом фокусируя взгляд на его затылке, что охуеть как любишь себя и вафли, а значит это – стопроц – последний раз, слышишь его тихое хриплое: "Я в тебе разочарован". . Холодно. Холодно и мокро. Задница примерзла к гранитным ступеням, волосы слиплись от крови и блёсток. Ветер пробирает до костей. Ты отыграл, как боженька, помог этому засранцу получить максимум информации, что была. А потом выслушивал его бредни. Ведь он сам уже реальность от горячки не отличит, похлеще тебя. То он единственный из оставшихся в живых на планете, то тридцать лет с кем-то жил. — Надвигается апокалипсис, – в его словах столько серьёзности, что кишки сводит. Пятый всегда тебе нравился. Он боролся с системой в свои тринадцать, он продолжает бороться в пятьдесят восемь. Кремень. Все прочие Харгривзы беспрекословно подчинялись тирану, ведущему себя как угодно – как диктатор, сумасшедший учёный, садист, – но только не как отец, которого заслуживают дети. Ты начал бунтовать позже и тише. Не в лоб, но свои интересы не забывал. И всегда восхищался прямолинейностью и решимостью сгинувшего братца. Сейчас же отношение к его путающимся показаниям и недосказанности было смешанным. Но ты благодарный слушатель, предусмотрительный подчинённый и, хочется верить, понимающий брат. А поэтому открыл гадёнышу душу, рассказал про вкуснейшие телячьи голяшки и вообще был не прочь помочь ему ещё в чем-нибудь, чтобы подзаработать. Было бы слав-нень-ко купить одну–другую дозу, и чтобы ещё осталось на яичницу с беконом, когда пробьёт на хавчик. — Двадцатка, серьёзно? – в ломающемся голосе пятого булькает возмущение. Этот сукин сын тебя кинул. Всем своим видом показал, что срать он хотел на твои рассказы и договоренности об оплате. Сказал очередную херню про конец света и подфиналил: "А ты только и думаешь, как бы закинуться", – имея в виду, конечно же: "Я в тебе разочарован". . Страшно. Страшно и громко. Со всех сторон наотмашь бьёт волной звука, переполненного жаждой разрушения. Потоки энергии врезаются в перепонки, забивают рот и нос. Задыхаешься. Начинается стрельба, откуда-то появляются люди в масках. Всё меньше шансов хоть на что-то. Хоть на одну дополнительную секунду. На вздох. Ты оглох, ничего уже не слышно, и только один голос пробивается в твой изъеденный разум. — Клаус, постарайся! Ты так устал. — У тебя получится. Никогда ничего не получалось, а тут получится. Всё твоё везение – что он был рядом с тобой все тринадцать лет. Что даже под самыми тяжёлыми не оставлял тебя, хотя наверняка было противно – с его-то правильностью. Он твой голос разума, он твоё должное, которое ты принимал, как микстуру. Страшно представить, что было бы, если бы в какой-то момент он ушёл. Хотя ему ты всегда желал покоя, ты просто долбаный эгоист. — Я верю в тебя. А ты в себя – нет. Но ради него попробуешь. Синее свечение вырывается из ладоней. Да ты же херов супермен. Или Циклоп, только стреляешь не глазами, а руками. В ушах звенит так, что ты уверен – перепонки лопнули к хуям. Эллисон осталась без голоса, а ты без слуха. Вот и слав-нень-ко. Ты не услышишь, как захлёбывается в крике умирающий мир. Но вдруг слышишь, как кричит он, когда из его тела, как когда-то, вырываются щупальца. Спустя две минуты отчаянной борьбы всех со всеми, кучи-малы и фонтанов крови вы стоите, как сектантские ушлёпки, взявшись за руки и доверившись непонятно чему, но уже плевать. Ты чувствуешь, как рука единственного верившего в тебя человека опускается на твоё плечо и, прежде чем всё растворяется в белой вспышке, слышишь: "Я тобой горжусь".