хороший сосед — плохой сосед

Знаете, Коноха честно думал, что самое худшее в общежитии частной школы для мальчиков — это подтекающие потолки и тараканы. Спойлер: он ещё никогда, блять, так не ошибался. Конохе Акинори восемнадцать, по знаку Зодиака он Весы, ходит на курсы каллиграфии, всю старшую школу посвятил задротству в историю древних цивилизаций и поэтому может назвать всех римских правителей вплоть до того, как им немного не повезло с вестготами. Больше в нём нет ничего выдающегося — кроме непереносимости табачного дыма, сквозняков, насекомых и паукообразных. Поэтому Коноха искренне не понимает, где он так напортачил жизни, раз уж она решает наказать его таким жестоким образом. Потому что надо быть честным: Конохе нравится личное пространство. И нравится, когда в него никто не пытается вторгнуться. В прошлом году ему повезло: его предполагаемый сосед по комнате, который должен был жить с ним целый год, в самом начале семестра перевёлся в другую школу, и Коноха остался один. Но в этом году собственный троянский конь терпеливо поджидает его под дверью комнаты в виде чужих сумок и коробок. Троянского коня зовут Сугуру Дайшо, и он чертовски, отвратительно, до невозможности невыносим. Чертовски, отвратительно, до невозможности невыносимо в нём всё. Начиная с уложенных на левую сторону волос мышиного цвета, хитрого прищура глаз и привычки часто облизывать тонкие, бескровные губы — и заканчивая бесящей манерой растягивать слова, забрасывать ноги на стол прямо поверх конспектов Конохи, бесцеремонно подминая многовековую эпоху античности шерстяными носками со стрёмным принтом, и пить быстрорастворимый кофе и чай в пакетиках. Чай. В пакетиках. Кончиться можно. Коноха с удовольствием пройдётся по тем пунктам, которые сумели вызвать у него раздражение его новым соседом за (хотя бы) первые пару часов. Раз — он отдавил ему ногу на третью минуту знакомства и не извинился. Два — он занял три четверти подоконника и ровно столько же от общего свободного пространства в шкафу огромными пледами и пуховиками (в сентябре при плюс двадцати). Три — как успел сориентироваться Коноха по учебникам, сгруженным на полку, он приехал сюда, чтобы изучать биологию, и поэтому Коноху всерьёз пугает перспектива рано или поздно обнаружить в комнате банки с насекомыми и препарированными лягушками. Четыре — когда в комнате с равнодушным «Ты же не против» открывается окно, Коноха понимает, что его новый сосед курит. Итак, суммируя далеко не полный список того, что Коноху в этом Дайшо отталкивает, раздражает и просто бесит, — он в дерьме. Вот так — с раскрытым окном, тонким Мальборо в пальцах, ослабленным синим галстуком и переброшенным через плечо форменным серым пиджаком, Дайшо спокойно и как-то опасно, будто змея, поднимающаяся перед броском, втекает в жизнь Конохи. Бесцеремонно, не особо заботясь тем, чего Коноха вообще хочет от этой самой жизни, просто берёт — и. Ну. Берёт. Западная Римская империя, думает Коноха, глядя в свои конспекты. «Не мог бы ты подать пепельницу?» — вежливо интересуется Дайшо от окна. В комнатах курить запрещено. Но Дайшо всё равно. И Коноха, стараясь не вдыхать этот ужас, молча отправляет пепельницу по подоконнику, заваленному грудой пледов. Он в который раз заверяет себя, что пойдёт и доложит о том, что его третируют и нарушают правила общежития, но смотрит на фильтр в длинных пальцах и почему-то передумывает. Эстетика в этом есть, но Коноху падение Рима, сдача экзаменов и поступление в университет сейчас интересует куда больше. Прости, Дайшо и твоя отвратительнейшая привычка курить в открытое окно. За первую неделю сожительства с ним (худшую неделю в жизни Конохи, как он бы написал в своём дневнике, будь у него дневник) Коноха успевает понять, что Дайшо его не то чтобы бесит. Само присутствие в его комнате ненавязчиво, если его игнорировать; он не включает хард-рок в час ночи и читает под бледным светом карманной лампы. Коноха даже ловит себя на том, что он, возможно, ну. Не так уж и плох. Но всё ещё раздражает. И пусть где-нибудь разверзнутся небеса, потому что Коноха не может понять, чем и почему. Вот пара занимательных фактов о Сугуру Дайшо. Он мерзляк. У него хриплый голос. Он не завтракает перед тем, как уйти на занятия. Он ходит на кюдо: за кроватью в углу стоит лук, но Коноху это, разумеется, нисколько не интересует. Он курит только красный Мальборо, который непонятно как достаёт на территории закрытой частной школы. Он не разбрасывает вещи — только книги, которых у него больше, чем у Конохи с его богатой коллекцией энциклопедий по древним цивилизациям и учебников по каллиграфии. Он любит зелёный цвет. Он ходит в душ под прохладной водой. Он чистит зубы трижды в день. Он никогда первый не начинает разговор, предпочитая, кажется, изучать собеседника издалека и взглядом. Он слушает музыку только в наушниках. Он крайне невыносим, и Коноха не может понять, почему. Они редко обмениваются больше, чем парой слов: по вечерам, когда Дайшо возвращается со своих занятий, Коноха либо говорит с родителями по телефону, либо падает в свои конспекты. Дайшо бурчит ему почти вежливое «Задрот» и открывает биологию. Потом обедает, берёт лук, уходит на кюдо и возвращается запоздно — когда Коноха корпит над каллиграфией. Никаких общих тем, никаких совместных интересов, походов в единственное на территории школы кафе и даже сплетен о том, какая из девушек в журнале с рекламой новых игр для PlayStation красивее. Они разные, думает Коноха, им просто повезло не найти камня преткновения серьёзнее, чем курение в окно. И то — Коноха слишком вежлив, чтобы сказать Дайшо о том, как это его бесит. Он остёр на язык, да, но только когда дело касается людей, которых он хорошо знает, а Дайшо — почти незнакомец. И даже один туалет на двоих не делает из них охренеть каких друзей. Так ко второй неделе он вместо стойкого раздражения воспитывает в себе простую неприязнь. К середине третьей недели переключается на стадию «если я буду игнорировать это, оно уйдёт». Когда минует почти месяц, Коноха начинает думать, что запах табачного дыма уже не кажется ему настолько противным. — Давно ты куришь? — спрашивает он, выглядывая из-под статьи о строительстве пирамид. Спрашивает из праздного любопытства и просто потому что: когда Дайшо стряхивает пепел в окно, он выглядит немного более миролюбиво, чем обычно, и с ним даже можно разговаривать. Хотя не то чтобы у Конохи есть лишний энтузиазм пытаться. Просто, ну. Месяц прожить с человеком, обменявшись с ним полутора словами — к выпуску их наберётся с полсотни. Коноха чувствует себя виноватым — особенно потому, что у него есть Бокуто, Коми, Сару, а Дайшо ходит угрюмым полярником в своей огромной куртке. Один. — Почти год, — следует безразличный ответ. Коноха наблюдает за уносящимся в окно пеплом и не знает, что ещё добавить. Хорошо подружились, ничего не скажешь. Дайшо, замечая, что на него смотрят, поднимает бровь с молчаливым «Что?». Коноха невыразительно качает головой: «Ничего, забей». Диалоги у них не клеятся с начала года: Дайшо не похож на того, кому хочется заводить друзей, Конохе неловко навязывать свою дружбу человеку с такой жизненной установкой. И ладно бы только в этом было дело, но у них просто нет общих тем, которые можно развить. Потому что Коноху не интересует молекулярная биология, а Дайшо, очевидно, совершенно равнодушен к пантеону древнегреческих богов. Хотя вздумай он поинтересоваться — Коноха наверняка бы ляпнул ему, что он похож на Аполлона. И никаких ассоциаций с кюдо и луком у кровати, совсем нет. Надо ли говорить, что после этих молчаливых переглядок они не обмениваются ни одной репликой, которая могла бы стать началом хотя бы подобия на беседу? Коноха безнадёжен. А Дайшо любит свои сигареты больше. — …понимаешь, в чём дело, — рассказывает Коноха Бокуто, когда они берут себе по бенто и садятся на газон под одним из дубов во внутреннем дворике, — он как бы не раздражает меня, ну, так, что треснуть хочется, но вот иногда смотришь на него, а у него такое мерзостное выражение лица — и думаешь, как его мама с таким оставила и воспитала ещё? А когда он открывает окно — всё, можно уходить из комнаты и не возвращаться в ближайшие пару часов, он дымит, как чёртов паровоз, своими отвратительными, вонючими Мальборо… Бокуто, спаси меня от него, а. Я заработаю рак лёгких и умру. Бокуто смотрит на него слишком весело для человека, который пытается вникнуть в чужие проблемы и осознать всю плачевность ситуации. Ему-то что, тоскливо думает Коноха, его сосед его целиком и полностью устраивает — Коноха видел их вместе, ходили слухи, что это именно из-за них химическая лаборатория в одном из корпусов вот уже вторую неделю переживает капитальный ремонт. — Не умрёшь, — наконец говорит ему Бокуто своим да-не-парься-тоном. Коноха и не парится. Коноха просто думает, за что. — Ты же говорил, — продолжает Бокуто, жуя рисовую булочку, — что тебя всё устраивает? — Устраивало, пока я не погуглил статистику по пассивным курильщикам! — Коноха трагично всплёскивает руками. — У меня уже может быть рак, а я хочу дожить до экзаменов, чтобы умирать там, а не здесь! — Ну так поговори с ним. Если тебе что-то не нравится — пусть просто дымит на лестнице, верно? Конохе почти обидно. Для Бокуто «поговори с ним» — это раз плюнуть, это не проблема, это через весь кампус кричать Конохе о том, что у него причёска сегодня говно (на свою посмотрел бы сначала, мстительно думал тогда Коноха) — абсолютно нормально. Для Конохи «поговори с ним» (с человеком, который в принципе не сказал Конохе больше десятка слов за всё время знакомства) — это катастрофа. — Этот богатенький мальчик со своим Мальборо… — чересчур злобно говорит Коноха, собираясь вместо конструктивного диалога и дальше продолжать изливать Бокуто своё недовольство, но именно в этот момент карма решает добить его ещё раз. Потому что, естественно, другого момента для того, чтобы пройти мимо с сигаретой в зубах и пафосно махнуть своей ужасной укладкой, Сугуру Дайшо выбрать не мог. Коноха смотрит ему в спину — напряжённо и грустно. — Думаешь, услышал? — спрашивает он у Бокуто. Тот посмеивается: — А чёрт его знает. О том, что Дайшо услышал, Коноха узнаёт уже вечером. И узнаёт очень и очень просто: Дайшо явно не из тех людей, которые будут лицемерно улыбаться тебе в глаза и притворяться, что всё хорошо, занося над твоей тенью топор войны. Дайшо со своими ногами в пушистых носках, заброшенными на стол, пресно и скучно, стоит Конохе переступить порог комнаты, говорит: — Так вот какого ты обо мне мнения. У него в зубах снова сигарета — курит не в окно, в потолок, и нарочито небрежно. Специально чтобы позлить Коноху, который сегодня и так психанул из-за неровных кандзи? Он так и застывает на пороге — с набором для каллиграфии под мышкой и грустным «ну блять» в голове. А Дайшо, даже не поворачивая к нему голову, будто само мироздание шепчет ему о том, что Коноха стоит и слушает, роняет свои иголки дальше: — Что-то не устраивает — мог бы сказать. Ненавижу крыс. В потолок устремляется лениво вихрящийся клуб дыма. — Что ещё тебе во мне не нравится? Его небрежный тон и наплевательское отношение ко всему святому, что есть в этой комнате, придаёт Конохе немного смелости. Поговорить, предлагал ему Бокуто, всегда можно просто поговорить. Хорошо. Он поговорит. Коноха отлипает от порога, бросает футляр с чернилами на полку, решительно пересекает комнату — Дайшо наконец косит на него взгляд, подёрнутый ленцой, такой манерный и отвратительный, что Коноху начинает трясти — и вежливо, ядовито (не один ты так умеешь, понял, да) сообщает: — Ноги твои на столе мне не нравятся. И пихает Дайшо на кровать. Коноха всегда предельно вежлив со своими соседями. Коноха ценит своё личное пространство и не лезет в чужое. Но Сугуру Дайшо — Сугуру Дайшо его достал. Он, кажется, не просто вторгается в чужие личные границы, он ставит себе целью сломать их к чертям. Намеренно разнести до последней щепки и станцевать на обломках. И Конохе это тоже — не нравится. Поэтому Коноха нависает над Дайшо с самым грозным видом, который может позволить себе человек с его мимикой, секунду тратит на наслаждение этим слегка удивлённым прищуром глаз, а затем вырывает из чужой руки сигарету и вдавливает в банку-пепельницу на столе. — Собрался травить себя — делай это на улице, — объявляет он, разворачиваясь. Щёки у него сейчас заполыхают. — И ещё, — книги по биологии, разваленные по всему столу, решительно сметаются на правую его сторону, к пепельнице — туда, где совсем недавно покоились чужие ноги в шерстяных носках, — эта половина комнаты — моя. Коноха переводит дыхание. Окидывает взглядом собственные владения, прикидывая, что ещё из личных вещей Сугуру Дайшо его бесит — пиджак, небрежно переброшенный через спинку стула, потому что Дайшо не любит и не ценит вешалки в шкафах? Гибкий лук в углу, который пропадает каждую среду и пятницу, когда Дайшо уходит на кюдо? Рубашка, сушащаяся на батарее и источающая запах ополаскивателя, потому что Дайшо ненавидит, когда от его одежды воняет сигаретами? Коноха выпускает из лёгких воздух, пользуясь этой паузой, чтобы выбрать, какую из претензий он будет озвучивать первой, а потом слышит за своей спиной странный звук — будто Дайшо давится наконец своей сигаретой и пытается выкашлять лёгкие. А когда до Конохи доходит, что сигарету он отобрал, до него доходит и то, что Дайшо над ним, блять, смеётся. — Ты!.. — на угольках своей злобы шипит Коноха, разворачиваясь на все сто восемьдесят. Дайшо полулежит, опираясь локтем на подушку, и второй рукой прикрывает рот — он не любит показывать зубы, когда смеётся, хотя в остальное время с удовольствием скалится через ухмылки и — и откуда Коноха об этом, чёрт его побери, знает? — Я, — подтверждает Дайшо, — я смотрю, у тебя растут зубы, — и добавляет, щуря свои раскосые глаза: — Акинори. О, думает Коноха, да ты запомнил, как меня зовут. О, думает Коноха, да тебя веселит, когда я бешусь на тебя. О, думает Коноха, да чтоб ты провалился — ты и твоё… вот это вот всё. — Серьёзно, — вслух говорит Коноха, — тебе так смешно? — Ты не умеешь злиться, и мне смешно. Дайшо, потягиваясь, садится на кровати — весь гибкий, как этот чёртов лук, только отпусти тетиву, и та больно резанёт по коже. Встаёт на ноги, выпрямляется — одним плавным движением, каким вкладывают стрелу. Делает шаг к Конохе — и тот вдруг замечает, что они одного роста. — Впрочем, другого, — говорит Дайшо, скалясь, — я от исторического задрота и не ожидал. У него странные глаза. Тёмно-зелёные, мутные, как болотная тина. И глядящие на Коноху с настолько явным вызовом и усмешкой, что в эту болотную тину вступит только последний тупица. — А я привык не верить людям, которые носят носки с дурацким принтом ананасов, — спокойно парирует Коноха. Дайшо упирает руки в бока. Коноха насмешливо приподнимает уголки губ. В это они могут играть и вдвоём. Коноха умеет ругаться на греческом, если что. В тот момент, когда ему кажется, что между ними что-то случится — молния долбанёт или ещё что, — Дайшо делает шаг назад. — Ещё раз назовёшь меня богатеньким мальчиком — моя пепельница окажется у тебя в кровати, — предупреждает, отворачиваясь. — Кωλουμπαράς, — бормочет Коноха ему в спину, из-за которой угрожающе раскатывается: — Если ты сейчас меня послал… Коноха мило улыбается, жалея, что Дайшо этого не видит. Он ведь не знает греческого. Совсем. Но если в твоём словаре нет парочки ругательств на древних языках, то зачем ты вообще выбрал исторический профиль? …До вечера они не обмениваются ничем, кроме неоднозначных переглядок, усмешек в спину и одной выкуренной в окно сигареты. Коноха смотрит, не прикрываясь, и Дайшо делает то, чего не делал раньше, — чуть склоняет руку в сторону, роняя пепел на собственные учебники, и приглашающе кивает: — Будешь, задрот? Наверное, он думает, что этот наглый жест к примирению (или его подтверждению) Коноха воспримет однозначно в штыки. Наверное, он думает, что раз Коноха не курит — ему не хватит смелости. И оттого ещё веселее наблюдать за трещиной, которую даёт фарфор на его лице, когда Коноха молча забирается с ногами на стол и делает первую в жизни затяжку — с чужой руки. Дым с непривычки забивается в глотку, но Коноха не кашляет — лишь неловко выпускает. На языке остаётся горький осадок, стенки горла неприятно саднит. Коноха поднимает взгляд на Дайшо, улыбается: — Мерзко. «Прям как ты», — думает, наверное, каждый из них. Коноха уж точно. Вслух Дайшо озвучивает только: — Не думал, что тебе хватит смелости ещё и на это. Портишься на глазах. Вместо ответа Коноха легонько пихает его в плечо: — Смотри не вывались в окно, — напутствует. И ловит в свете своего ночника чужую усмешку. Со стола он так и не слезает — даже когда Дайшо бросает окурок в банку и снова растягивается на кровати. С этого ракурса, сверху вниз, он кажется немного другим — покрасивее, что ли. Бледное сияние ночника и жёлтые лучи высокого фонаря с улицы расчерчивают его скуластое лицо тенями, обрисовывают все острые углы. Коноха не художник, но такое он бы нарисовал. — Научишь ругаться на греческом? — вдруг озвучивает Дайшо в потолок. И Конохе тут же становится весело. Он же несерьёзно. — Ты понял, что это был греческий? — Я тебя умоляю, — Дайшо, кажется, кривится, — я умею гуглить. Так научишь? Коноха с секунду прикидывает что-то в своей голове. При всей нетерпимости Дайшо к социальным контактам, он делает слишком много для такого человека, как Коноха. А быть Тем Самым Мудаком до конца года Коноха не собирается — не его это привилегия. Поэтому: — Научу. Если дашь пострелять из лука. Коноха думает: он откажется. Но Дайшо закидывает руки за голову, сдувает с лица чёлку и непроницаемо поднимает бровь: — Приходи в среду после тренировки. Если шальная стрела попадёт тебе в глаз… — Сможешь ставить пепельницу на мою половину стола. Мне она уже не пригодится. Дайшо смеётся — тускло, одними губами. Коноха и не лелеет надежду услышать хохот во весь голос, это же не Бокуто, в самом деле. И то, что смешки по большей части ироничные, ничуть не портит ему настроение. Он доволен уже тем фактом, что они разговаривают. — Ты мне нравишься, Акинори, — наконец сообщает Дайшо. Коноха, хмыкая, картинно дотрагивается до сердца: — Польщён. Но будешь звать меня по имени — вернусь к богатенькому мальчику. — Лучше «задрот»? — Лучше «Коноха», — и сладко растягивает в тон чужому недавнему: — Дайшо-кун. Чужие губы знакомо растягиваются в гиперболизированной гримасе отвращения: — Мерзко. Нет, на этот раз Коноха не удержится. — Прям как ты. Теперь ему отчётливо слышно, как смеются они оба. И если подумать — в смысле, если убрать чужие ноги со стола, пепел с конспектов, запах дыма в комнате и в принципе концепцию, где они собираются бесить друг друга до конца совместной жизни в этой комнате так, будто это в порядке вещей, а лучше дружбы на свете быть не может — то это вполне себе неплохое начало.