Весёлое времяпровождение

Россия никогда не сможет понять — как отец умудрился уговорить его поехать в неизвестную ему Тмутаракань в середине января на стареньком УАЗике. Это было, пожалуй, даже не столько добровольное соглашение, сколько решение самого коммуниста наконец выбраться на природу со старшим сыном. «Размять и попарить старые косточки, поваляться в снегу и попариться березовым веничком, » — простодушно отзывался он, стоило только сыну начать канючить и жаловаться на снежный пурган, бабку на дороге, Чупакабру и так до иступления. В конце-концов Россия приводил в аргумент и то, что старые кости только у отца, а ему до прекрасной и счастливой старости ещё дожить нужно. СССР смеялся, ритмично постукивая тонкими, но сухими пальцами по рулю, густо замотанному синей изолентой, с улыбкой направляя старенькую машину по белоснежной дороге. УАЗ на скорости рассекал рыхлые сугробы, входил в крутые повороты и скользил по редкому льду, что покрывал ухабистые русские дороги под снежным покрывалом. Ехать было действительно долго, Российская Федерация то и дело пытался отговорить отца продолжать это маленькое «путешествие» в какую-то богом забытую деревеньку ради одной только бани, веника, сугробов и водки! Ещё бы, всего этого хватало и в их тесной квартирке: она обильно отапливалась, от чего обе страны ходили по комнатам если уж не в трусах и майках, так точно в тренировочных штанах. Веники можно было сделать из давно увядших цветов, которые Россия по молодцеватой дурости и трендам расставил по всему подоконнику. Больше он к нему не подходил и света белого не видел, потому что обильно поливаемый СССР фикус неплохо разросся, перекрыв солнечный свет в окне. А что насчёт водки — её всегда можно было купить в ближайшей «Пятерочке», ещё и скидку получить, как постоянные покупатели, пусть постоянными они были только по выходным. К сожалению, но все силы и доводы были абсолютно бесполезны для целеустремленного отца, который лишь усмехался и изредка ругался, пригибаясь ближе к рулю и пытался рассмотреть занесенную дорогу получше. Россия же, осознав всю тщетность своего существования, сильнее натягивал свою шапку-ушанку себе на глаза, пытаясь уснуть. Ясен-красен, что под Шансона, шумящего из старенького приёмника, спать было совершенно неосуществимой задачей. — Выспишься ещё, хорош, Россия, — толкал его локтем в бок отец, стоило только ему заметить, что сын потихоньку начинает клевать носом и похрапывать. Вот чего точно СССР не выносил в своём обожаемом чаде, так это абсолютную неподготовленность к смене обстановки и лень. Ужасную и беспросветную. Нет, что Вы, РФ был вполне хорош в плане выносливости и закалки, часто бегал и занимался спортом, не уступая в этом ещё крепкому отцу, однако его эта способность быстро менять бодрость на лень, портила всю его репутацию. — Тем более, мы почти на месте. Если я, конечно, ещё не начал путать стороны. И правда, УАЗик на скорости, тарахтя движком, плавно приближался к крохотным домикам деревеньки, где свет был лишь в паре окон. Видимо, гостей здесь видели не так часто, поэтому Россия смогу заметить удивлённые и напряженные лица в жёлтых прямоугольниках окон. СССР тем временем аккуратно завернул баранку своего старенького механического коня к приземистому деревянному заборчику с нечетким рисунком ромашек и листиков. Сын признал в них привычку отца — ромашки были его любимыми цветами, которые он рисовал почти везде и покупал посуду только с этими цветочками. Впрочем, выбирать не приходилось. Однако любовь все ещё оставалось, как и забор с выцветшими цветами и румяным лицом отца в окошке. Он уже успел вылезти из машины и, кутаясь в свой серый тулуп, молодцевато прошелся по сугробам до самой калитки. А сейчас он, улыбаясь как счастливый ребёнок, утопая по колено в сугробах, руками в варежках отгрести снег, чтобы попасть во двор, а после — в дом. Россия только поежился, смотря на попытки отца пробраться к лестнице дома, и, затянув потуже шарф, открыл дверь машины. И мгновенно пожалел, когда сухой ветер ударил ему прямо в лицо, покалывая нос и щеки. Россия зажмурился, начиная растирать покрасневшие от холода части лица, когда отец, желая подогнать сына, умудрился запустить в него рыхлый снежок и кинуть прямо в лицо старшенького. — Это нечестно, — взвыл парень, пытаясь убрать снег с лица. Он таял на разнеженной в теплой машине коже и плавненько стекал с лица и ушей прямо в свитер, заставляя парня взвизгнуть и покрыться мурашками. Хохот отца, скрип снега под его ботинками, до ужаса противное натужное хряхтение старой калитки — все вызывало в молодой стране смешанные чувства. Было в этом всем что-то по-своему домашнее, что напоминало ему о том времени, когда сам он был лишь девятилетним мальчишкой. Они бегали по деревне, распугивая или наоборот — зазывая деревенских ребятишек побегать и поиграть с собой, а потом с остервенением ели пирожки, которые им давали соседки, или пили молоко, которое сцеживал отец у коров рано утром. Россия не смог не заметить, что даже сейчас его воспоминания о легкой и размеренной жизни под крылышком СССР были по-прежнему яркими и четкими: добавьте только запах молока и скошенной травы — и он бы не отличил воспоминания от реальности. Но он отличил. Легко, просто, быстро. Отец, не выдержав копошения сына, кинул в него еще один снежок, а потом еще. — Земля вызывает Россию. Прием, как слышно? — Да хватит! Хватит! — взмолился русский, отряхивая волосы и шапку от снега. По наставлению отца он вытащил из машины два рюкзака, в которых лежало все необходимое для этого невыносимого квеста «выживи в глухой деревне со своим отцом». Союз уже неплохо протоптал, а точнее, прорыл им путь через двор, так что русский беспрепятственно и быстро проследовал за ним, не забыв закрыть двери машины — мало ли что. В доме было холодно. А ещё жутко темно, однако чувствовалось, что здесь все же кто-то жил: сырости не было, а значит, не будет и мелких ползучих и сосущих. СССР прошелся по хозяйски до печи, быстро привыкнув к полутьме дома: вытащил из тулупа фонарик, посветил, оценивая их текущее положение. Что ж, в сенях он видел сухонькие дрова, можно взять парочку поленьев — хватит до утра, чтобы не замерзнуть. А утром можно будет вдоволь нарубить дрова, затопить баньку, да полностью дом прогреть. Да, такой расклад коммуниста вполне устраивал. Он поджал губы, развернулся на сто восемьдесят градусов и, посторонив сына в сторонку, направился за дровами. Россия же восторга отца совершенно не разделял, прижимая к груди сумку и недоверчиво рассматривая тёмное помещение. В детстве это все было куда более помпезным, чем сейчас. Сейчас же тут было тихо, как в гробу у дедушки Российской Империи, шумел только отец в сенях, пытаясь на ощупь что-то найти. Россия вытащил телефон, включая фонарик и кое-как дошёл до стола, чтобы поставить злополучную сумку, а не оставлять её на грязном полу. Вспыхнул свет, ослепляя его, Россия зажмурился, попятился, но был ловко подловлен крепкой отцовской рукой. Преемник вздрогнул, утыкаясь носом в отцовское плечо, его свитер — как и он сам, что скрывать — пах кофе и деревом, а ещё непревычной зимней свежестью. Руки у СССР были теплыми, сильными, такими родными, что Россия был готов остаться в такой позе навсегда. Отцовские объятия всегда были желанными, трудно это скрывать. — Тут давно не включали свет, — шепот отца заставил сына нервно закусить губу и помяться на месте, — но я все починил, теперь почти цивилизация, как ты и любишь. — Я бы, — Россия фыркнул, ставя руки на широкую грудь отца и чуть отстраняясь от него, — предпочёл находиться в более теплом месте. А ещё лучше — дома. СССР зашелся смехом, целуя сына в нос и поспешил обратно в сени, распахивая дверь, с насмешливым «будет тебе тепло, будет». Парень разочарованно вздохнул, разминая плечи до хруста в костях. Что ж, возможно, здесь будет не так уж и плохо.