D3

свет будет еще теплей, а ты мне снова улыбнешься как жаль, что нет других путей ко мне все равно ты не вернешься.

В голове очень много мыслей, от которых хочется избавиться. Они в мозгу заедают, проигрываясь пластинкой, что включают несколько раз подряд без остановки. С тех пор как в его воображении стали появляться картинки не очень детской характеристики, вся жизнь идет кругом. Смотреть в эти глаза невыносимо, стоять рядом и не иметь возможности прикоснуться, провести по блондинистым волосам, зарыться в них пальцами, чуть оттянув на затылке. Провести языком по алым губам, забыть все то, что окружает, все то, что ставит палки в колеса, погрузиться в мир где нет людских проблем, где ты лишь песчинка в огромной вселенной. Он сидел рядом, слишком близко, но в то же время слишком далеко. Клеймо почти на все лицо, а в сердце будто нож каждый раз вгоняют все глубже, чтобы чувствовал насколько жалок в своих чувствах. Тонкие пальцы обхватывают карандаш и на белом листе линии выводят, подчеркивая линию губ, носа, глаз. Острый подбородок, длинные ресницы, что сейчас то вверх вздымаются, то вниз опускаются. — Что рисуешь? — Уён пальцами перед глазами друга щелкает, обращая на себя внимание и вырывая его из своих мыслей. Брюнет на него взгляд поднимает, улыбку на миловидном лице замечая и снова в себе теряясь. Вот он, рядом, такой чистый, непорочный, а он его хочет своими чувствами замарать, задеть, свет своей грязью запачкать. — Сан? — бровь вверх поднимается, а у блондина взгляд обеспокоенный, который ненавидеть хочется. Он не должен переживать за того, кто такие мысли в своей голове вынашивает, держит их в тепле, каждым днем крепнуть позволяя, корни свои глубже пускать. Глаза цвета темного шоколада по лицу бегают иногда к пальцам спускаются, что карандаш с силой сдавливают. — Да? — голос охрипший, а во рту пустыня. Не может быть все настолько плохо. — Ну, друг, ты чего? — улыбка еще шире и легкое похлопывание по плечу, которое сразу же жечь начинает, даже сквозь одежду, оставляя пятна красные, безобразные(прекрасные). Чхве Сан — это пример наркомана со стажем. Каждое касание к себе ловит, даже самое незначительное, каждый вздох удивленный, каждый взгляд внимательный, насыщается, чтобы после по ночам в голове все проносить, переваривать, а после на следующий день новую дозу получать. Уён для него как наркотик, самый сильный сорт героина, за который и глотку рвать не жалко. Но он слишком дорогой, слишком опасный — с каждой дозой все глубже в себе его хочешь, больше порции желаешь. — Просто задумался, ты что-то говорил? — прочистив горло, говорит Сан, волосы назад зачесывая. Солнце бьет в лицо, заставляя жмуриться от ярких лучей и еще хуже делает, ведь два солнца — это уже перебор. Уён весело смеется, а брюнет в очередной раз боится тепловой или солнечный удар схватить. — Я спросил тебя о том, что ты рисуешь? — Чон откланяется на скамейке, закидывая ногу на ногу, и прикрывает глаза. «Самого прекрасного человека во всей вселенной» — правда в голове. — Да так, глупости, ничего существенного, — ложь в слух. — Ясно. Слушай, пошли вечером в клуб, развеемся хоть немного, — у Уёна глаза загораются, а сам он на месте чуть не подпрыгивает. Сан задумывается, пряча свои зарисовки в рюкзак, и руки в замок сцепляя. Он честно говоря не любитель всего этого, но от постоянных мыслей в голове, от постоянного давления хочется отдохнуть, освободиться на время. — Ладно, почему бы и нет, — плечами пожимает, наблюдая за тем, как друг с места подскакивает, улыбаясь шире чеширского кота и в карман за телефоном лезет. — Я тебе позвоню, скажу во сколько идем, так что на вечер ничего не планируй, — Сан в принципе ничего и не собирался планировать, если не считать посиделки перед выключенным телевизором в руках с альбомом. Он тихо вздыхает, спину друга взглядом провожая и карандаш за ухо убирает. Зарисовки отправляются в черный рюкзак, а сам он со скамейки возле университета встает, на остановку тихонько плетется… Сан сидел на диване, держа в руках книгу и бездумно водил глазами по буквам. Черные чернила, напечатанные на слегка пожелтевших от старости страницах, не имели уже таких красок, которыми обладали, когда только поступили на полированные полки книжных магазинов. В этом есть своя как-то красота, свой неповторимый шарм, перед которыми дыхание задерживаешь, а сердце невольно замирает, трепеща с благоговением. Тонкие пальцы проводят по хрупким страницам, бумажную пыль подушечками собирая. Нос нотки улавливает, которые присущи всем маленьким, ничтожным хранилищам, которые в себе целые миры собирают, знакомя их с народом. Книга — это жизнь, это смерть. Целое воспоминание о детстве, это вкус теплого молока на губах, и разбитые коленки, что видны под порванными штанишками, которые родители купили буквально вчера. Это даже первое нежное чувство, что задевает маленькое ранимое сердечко, заставляя биться чаще и светлой улыбке озарять пухлое личико. В книгах мир ярче, слаще на вкус. Он перекатывается по рецепторам на языке, оседая пряной пылью, легким головокружением по телу пускаясь. А старые издания несут в себе более глубокий смысл, чем те, которые выпускают на сегодняшний момент. Там смысл глубже, хотя порой кажется, что обороты меньше, слог скуднее, а персонажи не имеют лиц. Не каждый человек может в этом увидеть единственную мысль, не каждый может разглядеть личность, лицо, которое хочет тебе показать, сказать, наставить на правильный путь. Мораль не вычленяется из ровных строк, и наследие канет в бездну, которой нет краев. Сан грустно улыбается, понимая, это неизбежно, как выпадение снега в конце ноября, что хрустальными снежинками землю укрывает. Хочется под ним тоже укрыться, спрятаться от всего: от общения с людьми, от жизни в котором ты света не видишь, лишь только тьму и пепел серый. Есть единственный лучик, но он далеко, до него не добраться, — один шаг навстречу ему, а тот в свою очередь сотни от тебя. Он не принимает, боится, убегает на сотни метров вперед, лишь бы не догнал, лишь бы не прикасался, не смотрел, своим взглядом, внутренности наружу не выпускал. Телефонный звонок слишком резко раздается в тихой квартире, заставляя парня вздрогнуть, чуть книгу из рук не выронить. Мобильный вибрирует, чуть по столику стеклянному двигается, а дисплей загорается, фотографию открывая с улыбкой широкой и глазами цвета алкогольного, которые сейчас в щелочки превратились. Сан вздыхает тяжело, дыхание в норму приводя, большим и указательным пальцем переносицу трет, с мыслями пытается собраться. Вызов прекращается, чтобы после вновь повториться, говоря тем самым, что у него особого выбора и нет, все равно идти придется. Парень бережно закрывает книгу, пальцами по корешку нежно проводя, очерчивая контур букв напечатанных на обложке, и на столик рядом с телефоном кладет, который уже в третий раз звонить начинает. Пару секунд хватает на то, чтобы все-таки поднять пластмассовый корпус, обдумать свои действия, понять, что ни к чему хорошему эта затея не приведет, но он все-таки отвечает на вызов, не ожидая от самого себя, а отступать уже некуда. На том конце голос хриплый, мелодичный зовет, и Сан сдается, прыгает навстречу неизвестному, самому себе приговор подписывает. Руки ведут по тонкой талии, после себя узоры расцветающие оставляя, создавая самую прекрасную картину из всех мировых шедевров. Они как лепестки розы, распускаются, наливаются алым цветом, заявляя о себе как о чем-то потрясающем, способным голову вскружить, только мимолетный взгляд на них кинь. Листочки мягкие на бедра молочные отпуская, позволяя по всей коже распространиться. Горячее дыхание и весь калейдоскоп перед глазами по новому кругу пускается, еще более сумасшедший танец устраивает. Движения резкие, дикие, сумасшедшие почти, но слишком прекрасные, людской взор недостоин даже мимолетного соприкосновения, он запачкает, грязные, мутные разводы оставит. Священный танец опустит до животных взглядов, сбросит его на чернеющую и гниющую землю. Белые простыни смяты, скомканы в руках эстетических, о них можно поэмы строчить бесконечные, не успевая листы переворачивать, днями скрючившись над столом сидеть. Он сам весь будто сплошное искусство, сотворенное всевышним, и посланное лишь для того, чтобы смотрели, восхищались, своими гадкими конечностями не смели прикасаться. Но прикоснуться посмели. Губы по тонкой коже ведут, после себя раны оставляя, глубокие очень, безобразные. Сегодня он ангела в свое владение получил, и вместе с собой его опустит, наказание нести. В крови алкоголь плещется, голову туманом заполняет, отключает от суровой действительности. Блондина сейчас не на кресте распевают, он в садах райских сидит, плоды вкушая сладкие не подозревает о страшных действиях, не подозревает о демоне за его спиной стоящего. Сан аккуратно с блондина джинсы стягивает, возбуждение задевая и стон звонкий слышит. В уши будто иголочки маленькие вонзают, кровь цвета сангина пуская, боль невыносимую вместе с наслаждением диким вознаграждая. Он готов в глотку ему факел горящий засунуть, чтобы больше никогда не слышать этих звуков, но в то же время записать хочет на диктофон, чтобы до конца жизни Уён хоть как-то рядом с ним был. Он смерть, и жизнь одновременно. Двуликое создание которое сегодня падет. Да только Сан не лучше, он абсолютно такой же. И сегодня он наденет маску дьявола, пожизненно с ней срастаясь. Губы пухлые в немом крике раскрываются, тут же во власти чужих, властных, утопая. Уён захлебывается собственными ощущениями; захлебывается чувством, которое приумножено в несколько раз под действием наркотика; захлебывается, но погибнуть не может, в него насильно воздух живительный вкачивают, не позволяют дольше чем на секунду забыться. Глаза алкогольные перед собой лишь пелену видят, а тело наслаждением упивается, как тот, кто ее доставляет. Тот, который руки над головой фиксирует, не давая себя, такого грязного, темного коснуться. Сан ведь не сотрет потом его прикосновения, не сотрет отпечатки пальцев тонких, не заживут борозды кровавые на спине, постоянно себе напоминать будут болью где-то под ребрами. Не сотрет Уёна ни из головы, ни следы с тела. Сан сожалеет, действительно сожалеет, что блондин именно так рядом с ним оказался, именно при таких обстоятельствах, но по другому никак. Он на утро головой о пол будет прикладываться, на коленях ползать, прощения вымаливать, только это утром будет. Сейчас Чон в его власти, он будет делать то, что он захочет. Сейчас хозяин другой, сейчас все правильно(неправильно) , и завтра пока что не имеет никакого значения… Уён никогда не думал, что жизнь обернется вокруг своей оси, не предполагал даже, что принципы, взгляды, убеждения раскрошатся на ладонях, сквозь пальцы на носки ботинок оседая. Глаза, которые он считал почти самыми родными, в которых поддержку видел, сейчас ненавистны стали. Руки, что по плечу хлопали, в начинаниях любых поддерживали, даже прикасаться противно. В принципе всего человека видеть противно, но от себя все-таки противнее. Он его другом считал, готов был ради него и в огонь и в воду, и чтобы дружба на века и секретов не существует, только свои, их совместные, которые выносить не хочется. Уёну отмыться хочется, спрятаться дома, под теплое одеяло и не вспоминать ничего, память себе стереть, чтобы перед глазами воспоминания болезненные не вставали. Он не знает как родителям в глаза смотреть, которые на днях сына навестить обещали, не знает как с однокурсниками разговаривать. Кажется, они все знают, они все видят, у блондина это все на лице написано, вызженно вот этими самыми пальцами, которые той ночью прикосновения дарили, кожу молочную сминали в своих тисках. Сан стоит опустив голову, умоляет простить, а у блондина язык к небу прилип, и ком в горле, который выплюнуть желание большое, но не может. Он глотку сковал, ни вниз ни вверх не двигаясь, как ошейник, как кандалы железные, что придется всю жизнь теперь носить. — Мне жаль, — глаза поднимаются, с чужими встречаясь. Под ними тени залегли, щеки совсем пропали, оставляя скулы острые, о которые сейчас брюнет режется. На нем свитер бесформенный висит, почти все участки тела закрывая, но даже сквозь него тело исхудавшее видно. Сан отшатывается назад, с пустотой на дне чужих зрачков сталкивается. Она по голове бьет, и он готов прямо здесь мелкой пылью осыпаться, готов собственноручно в его ладони, с пальцами тонкими, нож вложить, чтобы закончил свое жалкое существование. Но это слишком простое наказание для его проступка. Он мучаться должен, кровь на асфальт выхаркивая, легкие почти не чувствуя, потому что сдавило, потому что внутри месиво. Чтоб почувствовал, прошел через все то, что Уён за эти две недели. Его по полу размазывало, он по кускам собственную душу собирал, после того, как ее порвали в клочья. Он истерики пытался в ванной под душем заглушить, мочалку жесткую зубами сжимал, чтоб в районе груди дыра перестала существовать. Чтобы затянулась прямо здесь и прямо сейчас, но это тоже не возможно. Уён молчит, не в силах взгляд оторвать полный боли и непонимания, язык не слушается совсем, сил выговаривать слова нет больше. Он навсегда теперь таким останется… Больше не сможет к кому-то просто прикоснуться, почувствовать тепло чужого тела, впитать его в себя, как он это раньше делать любил. Оно слишком сильно обжигает, ожоги большие оставляет, с жизнью не сравнимые. Он больше, наверное, и сказать ничего не сможет, язык будто вырвали с корнем, обрубок кровоточащий оставляя. Уён если рот откроет, кровь цвета сангина наружу хлынет, по подбородку потечет, ладони марая, сквозь пальцы просачиваясь, землю оросит. Дыра не зарастет, воспоминания не сотрешь, надо с этим жить учиться, ну или существовать. Уён смотрит не отрываясь, пытаясь ответы найти, и он их находит, давно искал, нашел наконец. Но эту правду можно было открыть по-другому, раскрыть свою душу можно было другим способом, не совершая всех тех ошибок, которые за ним сейчас волочиться будут, грузом тяжелым. Действительно, жаль. Уён ничего не говорит, ничего не делает, он лишь спиной поворачивается, он лишь удаляется медленно, голову слегка вниз опустив, которую поднять теперь навряд ли сможет. Жаль, что души закрыты, жаль что чувства такие похожие, как братья близнецы.