Так красиво

Всякий раз, когда он смотрел Арсу в глаза, по телу проходили мурашки, прям толпы, начинаясь от затылка и вниз, по позвоночнику, прямо к копчику. Раз-два, раз-два от левого к правому, раз-два, раз-два и сердце пропускает удар. Мозг туманится, руки подрагивают, а в горле сохнет. «Хватит пялиться», — кричит последняя связная мысль, все остальные просто превратились в огромный комок, из которого в такие моменты ничего не вытянешь. Но как? Как отвести взгляд от этих голубых, кажущихся гораздо ярче из-за воспаленных белков, глаз, от этих маленьких темных островков на радужке и, уже привычных, мешков под ними. Видимо никак. Потому что Арс смотрит так же, так же не отводит взгляд, и так же замирает на месте, когда встречается с немного прищуренными в усмешке глазами. Прервать этот контакт кажется невозможным. Поэтому руки Арсения уже привычно тянутся к чужой шее, чтобы обнять и прижать к себе ближе. Чтобы уткнуться в плечо и вдохнуть знакомые запахи сигарет, парфюма и, едва уловимый, запах тела. Чтобы немного успокоить лёгкий мандраж перед выходом на сцену и сказать, что все будет хорошо. Но сейчас нельзя. Потому что из динамиков слышится голос Стаса, объявляющий первого из импровизаторов, потому что Арс в момент отмирает и бежит на сцену с широкой улыбкой. Потому что сейчас концерт. Потому что на них смотрят тысячи из зала, и столько же будут потом смотреть видео, снятые на спрятанные телефоны. Но даже все эти мелочи не могут заставить парней не обращать друг на друга внимание. Их просто тянет. Так сильно, что кажется, будто в грудную клетку им вшили магниты, и каждый раз, когда они попадают в «магнитное поле» друг друга, им немного сносит крышу. В такие моменты позволительно забыть и о концерте, и о полном зале, и даже про видео, которые разлетятся по сети быстрее, чем они сойдут со сцены. Потому что хочется, до зуда в руках хочется коснуться, сжать, обнять или чмокнуть воздух у лица, и так невзначай сказать «малыш», просто хочется. Фонарики опущены, видео снято, и импровизаторы, попрощавшись, снимают с себя всю технику и с улыбками на довольных лицах идут в гримёрку забирать оставленные вещи. Гастроли каждый раз уматывают невероятно: это только пятый город за месяц, но усталость уже прочно поселилась у них в телах, а глаза закрываются даже в стоячем положении. Несколько девушек подкараулили их возле запасного выхода, все как обычно, в общем: после 15 минут объятий, совместных фотографий и автографов они выехали в отель. Дорога заняла где-то полчаса, и все это время Антон, вместо телефона, залипал на дремлющего у окна Арсения. Хоть он уже, кажется, изучил Попова вдоль и поперек, запомнил каждую черточку его лица, даже знал, сколько у него родинок на теле, он все равно не мог не смотреть. Вот, знаете, сколько бы людей Антон не встречал, они все казались ему похожими: повадками, характером, даже внешностью; он мог просчитать, что, как и когда скажет человек, заранее знал конец шутки, когда кто-то только начинал рассказывать. Но вот Арсений Попов — он абсолютно другой. Таких как он больше нет и не будет, и Шаст знает это. Поэтому сейчас он, молча, смотрит и не понимает, как так получилось, что теперь этот уникум стал для него самым дорогим. Даже для Антона до сих пор остается загадкой, что творится в этой голове, потому что это как какая-то прекрасная планета, где все непонятно. Он мечтает побывать в этом мире. Только Шастун не знает, что в голове Арсения уже давно только он. Арс, казалось, уже спит, поэтому Антон очень аккуратно берет его ладонь в свою всегда холодную и мокрую руку. Он сам начинает засыпать, когда Арсений сжимает его пальцы, быстро посмотрев в сонные глаза Шастуна из-под челки, кладет голову тому на плечо и засыпает. Так они и спали: со сцепленными руками и головой Арса на плече Антона. Через полчаса как под водой до Арса долетает голос Димы: — Вставайте, салаги, уже приехали. Шея затекла ужасно, рука тоже, но, как ни странно, даже во сне они не отпускали друг друга. — Тош, вставай, — шепотом на ушко, — уже приехали, — он, пока никто не видит, быстро чмокает колючую щеку и вскакивает, начиная подтягиваться. В номере были две односпальные кровати и одна душевая. Пока Арсений нежился в душе, Антон успел сдвинуть кровати, и сходить на ресепшн за одеялом побольше. Когда Арсений все же вышел из душа, в небольшой комнате ему открылась любимая картина: Антон в непонятного цвета футболке лежал в коконе из одеял, зарывшись в них с головой, и, кажется, уже спал. Арс просто замирал в эти моменты, зачарованно смотря, как поднимается и опускается чужая грудь, как пальцы, обвешанные массивными кольцами, сжимают белое одеяло и как острые коленки выпирают под ним. Арсений любовался этим чудом, и до сих пор не мог поверить, что этот художник с ним. Если настоящие художники рисуют свои работы акварелью, то Шастун раскрашивал жизнь Арса своим присутствием. Он как будто бы палитра, художник, который раскрасил его серый мир. — Чё встал-то? Давай шуруй сюда, — Арс послушно ложится рядом и его тут же прижимают к себе родные руки, — Я уж думал, ты там утонул. — Ага, и я тебя люблю, — Попов, чмокнув маленькую родинку на кончике носа, прижимается к Антону и засыпает.