Инфляция слов

      Когда воздух в лёгких заканчивается, и сделать новый вдох невозможно, Чуя скалится, сдавленно рычит и всем телом рвётся вперёд, словно пёс на цепи, длины которой хватает только на хищный и опасный рывок, но зубы лязгают в сантиметре от жертвы. Чуе остаётся только злобно дышать и впиваться пальцами в сжимающуюся на горле руку.              Улыбка на лице Дазая безмятежная, но в глазах — сплошное адское пламя. У Чуи по спине бегут ненавистные мурашки.              — Отпусти, ублюдок.              — Я должен удостовериться, что ты пришёл в себя, — Дазай говорит нараспев, но пальцы убирает через мгновение. Чуя глотает кислород, падает на колени и чувствует, как тело наливается тяжестью. После Порчи всегда так. После Порчи тошнит, перед глазами красные круги, а в голове пустота и только одно желание — отключиться, мысль тоже одна — отключиться. Чуя не привык отказывать себе, и в следующую секунду утыкается носом в прогретую солнцем землю.              Просыпается здесь же: замёрзший из-за начавшегося дождя, с влажными волосами и под пальто Дазая. Тот, несмотря на обещания, никогда не доставляет его обратно в штаб, но всегда накидывает пальто. Мори вряд ли обрадуется, если кто-то из них подхватит воспаление лёгких.              Чуе иногда очень хочется пойти наперекор, съесть мороженого, окунуться в ледяную воду и проспать всю ночь на вымокшей траве, потому что от сводящих с ума тренировок он слишком вымотался. Мори настаивает, что они необходимы для них обоих: Дазай должен знать, в какой момент нужно коснуться, чтобы обезвредить Чую, какой момент критический, после которого тело и разум Чуи не выдержат разрывающей силы; Чуя должен знать возможности своих способностей и научиться контролировать их. И — Чуя с лёгкостью и перекошенным от отвращения лицом вспоминает улыбку Мори, когда он говорит это — они должны научиться доверять друг другу.              Доверие — последнее, что Чуя хочет испытывать к Дазаю.              Дазай — лживый, хитрый и лицемерный кусок дерьма. Дазай противно хватает за шею, сжимает пальцами горло и не даёт дышать. Дазай — единственный, над кем Чуя не может одержать верх при всех возможностях и откровенном преимуществе в силе и способностях. Дазай — вёрткий, скользкий гад, рядом с которым никогда не чувствуешь себя комфортно.              — Ты опять оставил меня! — Чуя недоволен, повышает голос и швыряет смятое пальто Дазаю. Тот без труда ловит его, любовно вешает на спинку кресла и приподнимает брови:              — Чуя, ты очень тяжёлый, когда спишь. Я могу надорваться, пока буду тащить тебя на базу. Научишься контролировать вес своего тела во сне, тогда и поговорим, — он улыбается, а в глазах в это время только тусклые огоньки. В руках привычная книга о способах суицида, которую Чуя готов прочитать сам, чтобы помочь Дазаю в исполнении его мечты.              — В тот день, когда ты спрыгнешь со Скай-Три, я обведу в календаре красным.              — Я подарю тебе маркер, — Дазай со скучающим лицом листает страницы книги, и Чуя думает, что если тот и правда спрыгнет с крыши Скай-Три, то всё равно останется жив. Такие ублюдки, как он, удивительно живучи. «Как тараканы», — хмурится Чуя и выходит, нарочно слишком громко хлопая дверью. Улыбка с лица Дазая сползает в ту же секунду.              Впервые со вкусом вина Чуя знакомится в семнадцать. К его сожалению, в компании с Дазаем. Тот выставляет бутылку на стол, когда они в гробовой тишине возвращаются после задания, на котором и способностями, и голыми руками были убиты несколько десятков человек. Для Чуи убийство — не самое страшное, что может произойти, но пальцы подрагивают — он впервые убивал тех, кто не сопротивлялся, а только умолял о пощаде. Тех, кто был не опасен, а просто неугоден Порту. Чуя старается об этом не думать. Они просто исполнители. Всё. Точка. Ада и Рая нет, чтобы потом гореть в котле. А если и есть, то он уже достаточно натворил, чтобы под его котлом разжигали пламя.              Вино терпкое и вязкое. Оно переливается в бокале и играет бликами под тусклой лампой кабинета Дазая.              — Где взял? — уточняет Чуя, но ответ ему не слишком интересен.              — Там уже нет, — Дазай приподнимает свой бокал, мгновение смотрит на Чую из-под прикрытых ресниц и делает несколько глотков.              Чуя следует его примеру, немного морщится, но привкус, оставшийся на языке, ему нравится. После второго бокала, выпитого также в молчании, в голове лёгкий туман, и это приносит облегчение, о котором Чуя даже не думал. Но удивлённо выдыхает, ловя себя на этом, и закусывает губу, наблюдая за Дазаем. Насколько ему хуже? Как сильно ему хочется забыться, если он сам предложил вина? Дело в том, что эти люди были невинны, или в том, что Дазай в отличие от Чуи убивал их собственными руками, не прикрываясь способностью, чтобы сделать вид, что на коже нет ни капли крови?              Чёрт возьми, им только семнадцать. В этом возрасте обычно заканчивают школу и думают, в какой университет поступить. Чуя никогда не хотел учиться в школе и сидеть за партой в компании шумных одноклассников, но сейчас отчаянно хочет.              — Кем ты хотел стать в детстве? — вопрос вырывается раньше, чем Чуя успевает подумать, что такие вещи не принято спрашивать.              Дазай выгибает брови, ведёт плечами и вновь наполняет бокалы. Вина в бутылке остаётся ровно на два.              — Я надеялся, что не доживу до того возраста, когда нужно кем-то становиться.              Чуя усмехается. Конечно. Какой ответ он мог получить?              Свет в красноте вина переливается, Чуя бездумно ополаскивает жидкостью стенки бокала и вздрагивает от неожиданности, когда ощущает пальцы, несильно тянущие за полоску ткани на шее. Дазай оказывается рядом бесшумно и смотрит теперь сверху вниз, нависая и не отпуская чокер. Чуя сводит брови к переносице и с силой бьёт Дазая по руке. Ему не нравится его привычка оказываться в непосредственной близости к горлу. Чуя чувствует себя зверем, не желающим поворачиваться мягким и беззащитным животом к потенциальной опасности. Чуя, может, не так изворотлив и хитёр, как Дазай, но точно не глупец.              — Раньше ты не носил его. Почему надел сегодня? — Дазай опирается бёдрами на стол, мирно пьёт вино, но глаз с Чуи не сводит. Скользит взглядом ниже, вновь смотрит на чокер и возвращается к лицу.              — Потому что у меня вечные синяки после твоих пальцев. Хватайся за что-нибудь другое, — бурчит Чуя, передёргивая плечами.              — А ты нежная девочка, которая беспокоится о красоте своей кожи? — в голосе Дазая слышна откровенная насмешка, и Чуя начинает закипать, вскидывает злой взгляд и обещает:              — Сейчас нежная девочка тебе шею сломает. И не нужно будет ехать в Токио к Скай-Три.              — Оу, — Дазай понимающе кивает, прячет очередную улыбку за бокалом и вдруг наклоняется, шепча прямо в лицо: — Пусть лучше нежная девочка посидит спокойно, — он касается сухими губами рта Чуи, скользит по нему языком и едва слышно, с трудом можно разобрать, просит: — Пожалуйста.              Чуя шумно сглатывает, широко раскрывает глаза и впивается пальцами в подлокотники кресла, когда Дазай углубляется, прикусывает его губы, проникает языком внутрь и толкается им, вылизывая рот жарко, умело и с привкусом отчаяния, что у Чуи внутри всё сводит от непонимания, что ему делать с этим ворохом чувств, вылившимся на него в одно мгновение.              Он сам не знает, когда вдруг начинает отвечать, впиваться пальцами в чужие плечи, невольно тянуть на себя и сильнее запрокидывать голову, периодически перехватывая инициативу. Может быть, это вино. Может быть, сложная и выматывающая миссия. Может быть, потому что им обоим по семнадцать, они не выбирают университет, в который пойдут, не сдают экзаменов и не трещат во время обеда с одноклассниками о прошедших выходных.              Дазай цепляется пальцами за чокер, тянет на себя, просовывает руку между тканью и кожей и сжимает горло слабо, но ощутимо. Чуя громко дышит ему в рот, сильнее стискивая кулак с волосами Дазая на его затылке.              — Прекрати. Мне это не нравится, — говорит он.              — У тебя стоит, — замечает Дазай, переходя губами к шее, задевает кожу под самым подбородком, сжимает пальцы немного сильнее, но всё ещё недостаточно, чтобы перекрыть Чуе доступ к кислороду.              У Чуи стоит, но ему не нравится. Не нравится даже эфемерное ощущение, что кто-то может контролировать его жизнь и способность дышать. Кто-то. Дазай — особенно. Чуе не нравится, но у него стоит. И Дазай безобразно пользуется этим, кусая за ключицы, стягивая с плеч и задирая одежду и шурша своей. Чуя практически зажат в кресле, втиснутый в спинку, с разведёнными ногами, между которыми колено Дазая, прижимающееся к его паху. И Дазай весь горячий, заставляющий хрипло дышать и ёрзать, потому что тех касаний и поцелуев уже категорически недостаточно.              Дазай быстро расправляется с ширинками, обхватывает оба их члена одной рукой и быстро дрочит, не выпуская шею Чуи. Держит теперь совсем близко к подбородку, сжимая пальцами прямо под ним, и ловит каждый тихий стон ртом, не давая голосу пробиться дальше, заталкивая его языком обратно в глотку Чуи.              На утро Чуе хочется умереть. Сначала убить Дазая, потом умереть. Голова от вина болит, шея снова в синяках — и такие чокером не скроешь, во рту сухо и гадко, а внутри вязко и предательски сладко. Чуя прижимается лбом к зеркалу в ванной, смотрит на своё бледное и понурое выражение и обещает себе, что никогда не позволит больше Дазаю повлиять на него этим грёбаным «пожалуйста». Пусть дохнет со своим чувством вины сам.              — Какого чёрта ты тут делаешь? — Чуя смотрит мрачно, сложив руки на груди, и недовольно поджимает губы. — Катись в своё Агентство.              Дазай сидит под дверью его квартиры и улыбается так, что Чуя с трудом сдерживает ностальгический порыв вмазать ногой по довольной роже.              — Конечно. После того, как мы выпьем. Принёс твоё любимое, — Дазай демонстрирует бутылку вина, поднимается на ноги и невинно хлопает ресницами. Чуе ещё больше хочется его ударить. — Я даже не стал вскрывать замок, два часа ждал тебя на холодной лестнице. Оцени мою любезность.              — Дазай, ещё слово…              — Ну же, Чуя, ты любишь вино, окажи услугу и составь мне компанию.              Чуя смотрит на него несколько секунд, выдыхает и закатывает глаза, распахивая двери квартиры.              — Один бокал — и выметайся отсюда.              Он даже не удивлён, что Дазай знает его новый адрес. Где-то внутри щекочет беспокойство, что он знал его все эти годы, которые прятался от Порта, а потом служил в рядах Агентства. Чуя морщится, со стуком ставит два бокала, решительно намереваясь выпроводить незваного гостя сразу, как он опустошит первый. Пальто и шляпу он осторожно кладёт на спинку дивана, садится сам и смотрит на Дазая с неприкрытой неприязнью, хоть и ловит себя где-то внутри на усталости и желании просто лечь спать.              — И что случилось на этот раз? — спрашивает он, обхватывая пальцами свой бокал. — Ты всё-таки заставил какую-то невинную и наивную овечку сброситься с тобой с крыши, а сам в последний момент струсил, и теперь её мозги не дают покоя твоей совести?              — Такого ты обо мне мнения? — Дазая привычно тянет гласные, усмехается и смотрит пронизывающе. Мурашки, бегущие по позвоночнику Чуи, останавливаются между лопатками, и Чуя раздражённо дёргает плечами. Только этого не хватало. Столько лет прошло, а реакция на Дазая всё та же. Есть за что ненавидеть и его, и — совсем чуть-чуть — себя.              — Я не идиот, Дазай, чтобы поверить, что ты пришёл ко мне ради ностальгических воспоминаний о былых деньках. Кого на этот раз ты убил, сломал и растоптал, что тебя настолько заело чувство вины, что ты припёрся ко мне? Надо же, я ведь уже думал, что ты утопил свою совесть, когда пошёл с камнем на шее к заливу.              Дазай молчит, и пусть в уголках его рта та же ухмылка, взгляд темнеет, а сам он сжимает бокал немного сильнее, чем обычно. Чуя обычно не замечает таких тонкостей, он слишком прямолинеен и недостаточно внимателен к деталям, но в этот раз взгляд невольно цепляется за побелевшие костяшки.              — Ты стал взрослее, — замечает Дазай.              — И умнее. Допивай вино и катись отсюда. Перемирие между Портом и Агентством вовсе не значит, что ты можешь приходить ко мне и пить вино, будто ничего не случилось.              — О, посмотрите-ка, малыш Чуя обижается, что его бросили, — Дазай ставит бокал на стол и приближается. Чуя напрягается всем телом, готовый отшвырнуть его в любом момент.              — Ты не бросил, ты предал. Мафию.              — И тебя.              Глаза Чуи переливаются злостью не хуже вина, переливающегося рубинами в бокале.              — Катись. К. Чёрту.              Дазай опускается на пол рядом с диваном, медленно, словно к хищному зверю, протягивает руку к лицу Чуи и, замедляясь только на мгновение, касается его щеки, слегка сжимает подбородок и заставляет посмотреть на себя.              — Я не мог поступить по-другому. И ты знаешь это. Если бы не знал, ты бы искал меня ещё тогда, чтобы собственноручно наказать за предательство.              — Я искал, — Чуя впивается пальцами в запястье Дазая, отводя его от себя. Эта сцена слишком напоминает ту, из прошлого, когда им ещё по семнадцать и они понятия не имеют, как им жить дальше с грузом возложенной на них ответственности. Дазай нашёл выход — он сбежал. Чуя научился таскать за собой мешок, наполненный свинцом, не сутулясь от чувства вины.              — По приказу Мори. Не из-за того, что хотел.              — Ты знаешь, где дверь.              — А ты знаешь, где окно, чтобы выкинуть меня в него, — Дазай тянется вперёд, его рука с щеки скользит на затылок и заставляет наклониться. Чуя очень хочет воспротивиться, воспользоваться советом и выкинуть Дазая в окно. Но вместо этого целует первым, больно кусая нижнюю губу Дазая, чтобы почувствовать привкус его крови и удовлетворённо выдохнуть.              Он оправдывает себя тем, что на улице холодно, и из-за разбитого оконного стекла он продрогнет ночью.              Дазай вжимает его в спинку дивана, шарит руками под одеждой, не заботясь о том, что что-то мнётся и трещит. Чуя вообще не думает об этом, отдавая в поцелуй всю накопленную с годами злость и ненависть. Он кусается, не даёт отстраниться, сам стягивает с Дазая вещи, бросая их на пол неопрятным комом, цепляется за бинты и не находит в себе терпения развязать ещё их, потому касается лишь оголённых участков. Чтобы кожа к коже. Горячее к горячему. Пепел к пеплу.              Они всё же перебираются в спальню. Дазай даже успевает по пути раздеть их обоих до конца. Чуя то рычит, то стонет, то просто хрипло дышит, но сделать хоть один лишний вдох не позволяет ни себе, ни Дазаю.              Он уже не тот семнадцатилетний мальчишка, которого Дазай зажимал в тёмных коридорах, в собственной кровати и в траве после миссий, когда они уставшие и голодные бесконечно целовались в попытке отвлечься от запаха крови вокруг.              Сейчас Чуя знает, чего хочет, он стал опытнее и увереннее, избавился от невольной зажатости. Но всё так же шире распахивает глаза, когда Дазай вновь сжимает его горло, контролируя дыхание. У Чуи внизу живота сводит сладкой истомой, ноги сами невольно разъезжаются в стороны и сжимает коленями бёдра Дазая. Тот двигается в нём прерывисто, резко, но пальцы на шее не разжимает. Их лица очень близко друг другу, они едва-едва касаются носами и смотрят в глаза друг друга с одинаковой стеклянной жадностью. Чуя моргает только тогда, когда выгибается, рвётся вперёд в попытке сделать вдох и почувствовать в сжавшихся лёгких хоть немного кислорода, потому что внутри всё раскалено до предела, а в голове сплошной туман и ни одной разумной мысли. Дазай выпускает его, позволяет воздуху раздуть лёгкие, а самому Чуе выгнуться в оргазме с высоко вздёрнутыми бёдрами.              — Ненавижу тебя, — искренне сообщает Чуя, лёжа лицом в подушку и только краем глаза улавливая, как Дазай поправляет бинты. — Я обещал себе, что прикончу тебя, если это ещё раз повторится.              — Ты чертовски плохо умеешь держать обещания, — Дазай издаёт смешок.              — Проваливай.              Чуя и правда надеется, что Дазай уйдёт. И тогда можно будет с чистой совестью напиться и, может быть, проспать весь завтрашний день, чтобы этот показался просто ночным кошмаром.              Лёгкое касание на затылке кажется фантомным, но горячий шёпот где-то возле виска — самый настоящий.              — Спасибо.              «Пожалуйста» и «спасибо» — два слова, из-за которых Чуя готов простить Дазаю абсолютно всё. И за это он его тоже ненавидит.              Здание, в котором они заперты, словно две крысы, загнанные в угол, рассыпается, как карточный домик. Крошится, трещит и сыплет пылью на головы. Чуя едва в сознании, прижимает ладонь к животу и с отвращением думает, что кровь — это липко и неприятно. Сейчас он весь — липкий и неприятный, в собственной крови, зато с поверженным врагом под боком. Но что толку, если они запечатаны в этой ловушке без возможности выбраться, зато с большими шансами оказаться погребёнными здесь же, рядом с растерзанным трупом неприятеля и мафии, и Агентства, и всего мира в общем.              — Встать можешь? — Дазай сам еле двигается. Его лицо заливает кровь, но у него хотя бы внутренности не грозят вывалиться прямо через отверстие в животе.              Чуя только хрипит и сжимает от боли зубы. Кажется, что его тело вообще неспособно ни на что, кроме как каждым нервом ощущать толчки крови, пачкающие собственные пальцы. Дазай беспокойно оглядывается, оценивает их ситуацию и перекидывает одну руку Чуи себе через шею, придерживая его за пояс.              — Давай, двигай ногами. Хоть чуть-чуть, тяжело, Чуя, — он говорит так, словно обвиняет, но в голосе только тревога. Если бы мог, Чуя обязательно бы съязвил на тему того, что лицо настоящего Дазая открывается только во время секса и в момент смертельной опасности.              Но язык не ворочается, а сам он все силы тратит на то, чтобы переступать ногами. По-хорошему, ему следует отпустить Дазая и заставить его выбираться самому, но умирать чертовски не хочется, а этот ублюдок, если они оба тут погибнут, будет только рад. Двойное самоубийство, как он и мечтал.              Стены дрожат, и уже сыплются обломки, чудом ещё не попавшие им на головы. Чуя пока в сознании, но с каждой секундой пространство перед ним меркнет. Ещё немного — и они правда тут останутся навечно. Исполнение мечты Дазая, конечно, неплохо, но Чуя никогда не желал составлять ему компанию.              — Пусти, — Чуя разлепляет пересохшие губы, и его хрип почти не слышен во всеобщем грохоте.              — Заткнись и иди.              — Пусти, тебе говорю. Не могу ничего сделать, пока ты меня касаешься, — Чуя шипит от боли и злости.              — Если ты активируешь способность сейчас, то точно сдохнешь.              — А если нет, то сдохнем мы оба. Пусти.              Силы тратятся впустую на то, чтобы отпихнуть Дазая. И Чуя не позволяет ему помешать, окрашивая всё вокруг красным и пробивая им путь наверх. Пыль забивается в лёгкие, они едва уворачиваются от обломков, пока пробираются к дыре на поверхности. И как только ноги касаются земли, Чуя падает и надеется, что это не последний его вдох.              Под телом всё дрожит, нарастает гул, и только краем сознания он понимает, что будет взрыв. Но сил на то, чтобы двинуть хотя бы пальцем, нет. Дыра в животе пульсирует и заставляет боль вспыхивать бордовым под каждым сантиметром кожи. Дазай тоже чувствует в воздухе угрозу, а вовсе не облегчение, что они выбрались из смертельной западни. Рывком он прижимает Чую теснее, накрывает его собой и сжимает зубы, когда их оглушает взрывной волной и опаляет пеплом и жаром. Чуя видит перед собой кромку ярко-синего неба и подбородок Дазая, испачканный кровью. Где-то возле уха слышно сорванное дыхание, а тяжесть тела на себе кажется невыносимой, как и раскалённый воздух, толчками поступающий в лёгкие.              Чуя думает, что не умрёт так глупо — в объятиях человека, которого так сильно ненавидит, и от которого у него до сих пор нет сил отказаться. Которому он до сих пор проигрывает, несмотря на перевес сил в свою пользу.              — Купи мне потом вина, когда всё закончится.              Дазай слегка приподнимается, прислушивается и с едва заметным облегчением выдыхает, замечая знакомое присутствие того, кто сейчас так необходим.              — После методов Йосано ты захочешь что-нибудь покрепче.              Чуя уже не слышит, окончательно отключаясь, и не чувствует тёплое касание губ к виску. В этот раз Дазай не оставляет его наедине с собственным пальто. В этот раз он остаётся рядом.