Найдёныш. Реверс

Кенма отодвигается от стола и устало массирует виски. Голова немного побаливает, но фоново и привычно. Только глаза устают все сильнее, последнее время. Надо будет зайти в аптеку и купить каких-нибудь витаминов, думает он между делом. Очередной кусок работы закончен и надо бы наверное пожрать, а то скоро в животе урчать начнет, он часов с шести сидит, как встал, а сейчас уже… Кенма косится в угол экрана, ну да, начало третьего. За окном темень, едва разбавленная светом фонаря на углу, а в комнате полумрак и синеватый свет от экрана. На кухне и вовсе темно, но свет Козуме не зажигает – он вообще не в ладах со светом. Может потому и живет вот так – по ночам. Удобно – работа из дома, главное в сроки уложиться. Холодильник радует пустыми полками, пакетом сока и коробкой, в которой на проверку обнаруживаются только крошки от пирога. И чай закончился. А кофе пока не хочется. Кенма не то чтоб кофе любит, но так проще сосредоточиться на работе. Сигареты, к слову, тоже практически закончились – в пачке сиротливо болтаются две штуки. Одну Кенма выкуривает тут же, бездумно рассматривая в приоткрытое окно пустой двор, ветки бивы растущей под окном, через дорогу, забытого кем-то из детей на площадке плюшевого панду. И только затушив окурок в переполненной – надо бы вытряхнуть – пепельнице, идет собираться. Натягивает спортивный костюм и застегивает молнию под горло. На улице конец августа, но по ночам прохладно. А холод Кенма не любит. Костюм красный, какой был в магазине, такой и взял. Хотя, если подумать, они у него всегда красные – как в школьном волейбольном клубе были. Не то чтоб он любил красное – ему вроде бы и все равно, но вот так всегда получается – красный спортивный костюм. Левым глазом Кенма видит его в тусклом свете лампочки в ванной, когда шипя, пытается связать отросшие патлы в неаккуратный хвост, и думает, что надо бы их срезать. Через пару месяцев, глядишь, дозреет. Он обычно раз в год и дозревает сходить в парикмахерскую – обрезать волосы и зачем-то высветлить. Просто так, по привычке. Правым глазом Кенма цвета не различает – последствия, семилетней давности, несчастного случая. Он тогда оказался единственным выжившим из всего автобуса – называется, съездили в тренировочный лагерь со школьной командой. У Кенмы под волосами длинный шрам и вмятина в черепе – и это ему еще повезло. Ну и светочувствительность лютая – яркий свет он не выносит совсем. Кенма щелкает выключателем в ванной и наощупь находит кроссовки. Шарит по карманам – ключи, деньги, мобильник – вроде все. Хотя зачем ему мобильник непонятно, все равно среди ночи никто звонить не будет. Он звенит ключами, запирая дверь, и жмурится под яркими лампами на площадке. Торопливо сбегает по лестнице – второй этаж, лифт дольше ждать, чем пешком пробежаться – и ныряет в прохладный мрак разреженный фонарями. В голове скачут куски кода и просчеты алгоритмов, но он на них не сосредотачивается – кусок пирога и может коробка с бенто, кажутся ему сейчас важнее. И чай не забыть купить. Наискосок через детскую площадку, мимо забора парковки – путь как раз на одну, последнюю оставшуюся сигарету – и здравствуй, родной круглосуточный комбини. Кенма, сутулясь, бредет вдоль полок, едва не забывает про чай, и в последний момент достает из холодильника лоток с парой кусков жареной рыбы. Рассчитывается на кассе и с облегчением ретируется в привычный полумрак. На улице никого и можно вздохнуть спокойнее – людей Кенма не любит. Шурша пакетом, доходит до угла детской площадки, и останавливается – никого нет. Подумав, выкладывает лоток с рыбой на каменную тумбу и уже собирается идти дальше, когда над головой трещат ветки, и за спиной кто-то, мягко, но увесисто, спрыгивает на землю. Кенма вздыхает и не оглядывается. Он знает – это Куро. Куро зооморф из кошачьих. Кенма в теории знал, что такие существуют. Похожи на людей и одновременно на животных – хвосты, уши, у некоторых крылышки или даже чешуя. Раньше он думал, что зооморфы это такая специальная порода, которую заводят всякие извращенцы. Типа девочек-нек или субтильных мальчиков с кроличьими ушками. Но Куро совершенно другой. Пять лет назад, Кенма случайно спугнул компанию мальчишек, избивавших долговязого пацаненка с крупными черными ушами. С тех пор у них организовалось нечто вроде дружественного нейтралитета. Куро болтал с ним сидя на качелях, иногда провожал до магазина, иногда встречал у парковки. Иногда, вот как сейчас, спрыгивал с дерева. А Кенма подкармливал его как бродячего кота. Куро и похож на кота – раскосые глаза, клыкастая ухмылка, крупные треугольные уши с небольшими кисточками на концах, левое надорванное с краю, так нормально и не срослось. Пирсинг, диковато смотрящийся в кошачьих ушах – кольца, шипы. Хвост взъерошенный, длинный и гибкий. И сам он вечно взъерошенный и самоуверенный, хотя случается, щеголяет ссадинами и синяками. Кенма не задумывается, чем он живет, где ночует, как добывает пропитание. Кенме, в общем-то все равно, но он почему-то каждый раз покупает то рыбу, то котлеты. - Привет, - Куро обходит его, разглядывая внимательно и немного насторожено, словно ждет подвоха. Или просто чего-то ждет – не понять. Кенма кивает молча, и искоса разглядывает его тоже. Куро вряд ли больше шестнадцати, но он уже на полголовы выше и шире в плечах. И взгляд у него плотоядный и нахальный. Кенма отводит глаза и переминается с ноги на ногу, но никак не уходит. - О! Рыбка! – Куро сгребает угощение и надрывает пленку, - люблю рыбку! «Спасибо» он тоже говорит, но уже с набитым ртом, так что получается глухо и неразборчиво. Плюхается на качели, смотрит на Кенму насмешливо. - Как жизнь? Что нового-хорошего? Кенма пожимает плечами и усаживается рядом. Раскачивается, чувствуя себя ужасно глупо и испытывая облегчение от того, что кроме Куро его никто не видит. С Куро легко – он кот, и кажется что при нем можно делать что угодно, ему наплевать. Так что Кенма отталкивается ногой и качается себе в удовольствие. Сдирает с пачки пленку и достает сигарету, закуривает, стараясь выдыхать дым в сторону, нюх у него небось тоже кошачий. Слушает, как Куро хрустит жареной сардинкой и болтает о том, как играл с пацанами в волейбол недавно. Кенма молчит, кивает, гоняет пятнашки на экране мобильника, и у него как-то незаметно улучшается настроение. Куро доедает рыбу, обещает еще заглядывать и исчезает с уже привычным «пока-пока» И что это за холера такая? - думает Кенма, нашаривая ключи возле подъезда и слушая противный писк электронного замка, - вроде простой кот, а вот же. И даже сложному куску кода в голове сложилось решение. Ну да, придется "усложняя упростить" и прописать функцию на ассемблере, но зато работать будет куда быстрее. Кенма даже улыбается едва заметно, подумав, что он похож на классического программиста из графической новеллы, который подкармливает бродячего кота. Правда в новеллах программисты потом знакомятся с девушками и живут счастливо, иногда забрав кота домой, иногда нет. А у Кенмы вместо кота наглое языкатое недоразумение, с кошачьими ушами. Ну, так и девушка Кенме не нужна. Совершенно точно – хлопотно это, с девушками. В итоге Кенма, повеселев, заваривает чай, берет кусок пирога, вытряхивает по пути пепельницу, и идет к компьютеру, доделывать работу, пока решение в голове еще свежо. И все у него отлично получается. * Куро сноровисто залезает на дерево. У него тут почти гнездо – гамак снизу не видно в листве, а Куро весь двор как на ладони, и главное в окна Кенме заглядывать удобно. Он уже давно тут обустроился, а тот и не знает до сих пор. Мушмула-бива развесистая, густая листва не опадает даже зимой. Сейчас вообще благодать – все ветки увешаны плодами – протяни руку и вот тебе и десерт. Чуть позже, весь газон будет усыпан сладкими плодами и дети будут их собирать, а бабушки ругаться, что всякую дрянь в рот тащат. На Куро ругаться некому, так что он срывает рыжий плод и с удовольствием жует, пытаясь попасть косточкой в окно. Разумеется, недоплевывает и бросает это гнилое занятие. Он уже пять лет пасется тут в округе. Сперва просто потянуло, а как Кенму увидел, так щелкнуло – вспомнил, и кто он, и зачем сюда пришел. Куро помнит, что был обычным школьником. И взрыв помнит, который весь их автобус, вместе с заправкой, на воздух поднял. Потом ничего не помнит, только котенячье свое детство смутно. А вот как Кенму нашел, в голове все само всплыло. Он по-первости к нему рванул, вцепился и реветь начал не то с перепугу, не то от облегчения. Кенмы же тогда в автобусе не было – его укачало и он, пока заправлялись, прогуляться пошел. И тут вот сразу все и навалилось – ужас и облегчение. Хорошо, что Козуме не догадался, не узнал его такого – мелкого и ушастого. Решил, что это он с перепугу, что побили. Тогда Куро порадовался, а потом, бывало, бетон грызть хотелось, когда видел пустой взгляд. Чужой и настороженный. Но ничего – справился. Привык, в доверие, можно сказать, втерся. По соседству, вот, тайком обосновался. Узнал о Кенме все за эти семь лет прошедших. И что память потерял, и что днем из дома почти не выходит – живет бирюком, работает за компом, не общается ни с кем. Узнал постепенно, уже от самого Кенмы, что головные боли и свет глаза режет, что цвета только одним глазом различает. Про себя спрашивал – нет, не помнит. Как-то раз разоткровенничался: «в голове как код битый – тут помню, тут нет. Ошибка системы, видать когда осколком приложило, какой-то файл и повредило» Потом замолк правда, и домой ушел быстро. Но Куро и этого хватило. Он из кожи вон вылезет – не сможет вспомнить, так заново привяжется, не будь он Куро. Упрямства ему, что в прошлом школьном, что в ушасто-хвостатом настоящем, не занимать. Хорошо, что зооморфы взрослеют быстро, а то было бы ему сейчас семь лет. А так ничего, он и человеком выглядел здорово старше своих лет и сейчас уже на все двадцать. Вроде говорят, после десяти возраст приходит в соответствие и идет уже по человеческим меркам, хотя живут зооморфы меньше людей – лет тридцать пять, сорок максимум. Но на его век хватит, главное чтоб Кенма его или вспомнил или принял. И поскорее бы – чем дальше, тем нестерпимее становилось желание прикоснуться, как бы глупостей не натворить. Куро отодвинул ветку мешающую обзору и, устроившись поудобнее, заглянул в знакомое окно. Ничего кроме синего отсвета экрана и силуэта за столом не увидел, но и то хорошо. Вроде как Кенма рядом. Куро потянулся, зевнул, обнажая внушительные клыки, и устроившись поудобнее, задремал. Спать по настоящему крепко на улице опасно, даже вот так на дереве, но дремать в любой обстановке он научился прекрасно и давно. * Нехорошие предчувствия преследовали Кенму с самого вечера, как встал, сразу понял – день будет дерьмовый. И точно – мало того, что с работой не клеилось – дедлайн, а левелдизайнер никак не доделает тестовый уровень – так еще и пришлось тащиться в город. Точнее придется. Кенма откинулся на спинку и остервенело потер зудящие глаза. Жаль не все и не всегда можно переслать по интернету. За некоторыми вещами приходится ехать самому. Он вздохнул, закурил, и неодобрительно покосился в окно – там было уже вполне светло – скоро восемь. Спать хотелось неимоверно, голова гудела, в правый висок будто ввинчивался шипастый буравчик. В зеркало Кенма предпочел не смотреть. Нацепил куртку, покрутил в руках темные очки, но решил не надевать – лучше уж кепку с козырьком – от света конечно защищает меньше, но зато не так оглядываются. Прихватил мобильник и вышел из дома, ежась от холодного ветра и непривычного количества людей вокруг. И если бы еще неприятности закончились только необходимостью ехать днем в офис, так ведь нет! На полпути к станции, уже на обратном пути, припустил дождь, так что в поезд Кенма сел, уже хорошенько промокшим. В поезде продрог до костей – в стареньком вагоне от души сквозило, и по дороге до дома уже промок окончательно. Горячий душ и горячий чай помогли согреться, но простуда уже отчетливо скалилась в загривок, примеряясь, как бы вцепиться посподручнее. Сворачиваясь в клубок под одеялом, Кенма практически уже чувствовал себя больным. И не ошибся. Проснулся он уже глубокой ночью, с чугунной головой, заложенным носом и саднящим горлом. Кое-как дополз до кухни, заварил чаю, выпил горсть таблеток, в надежде хоть как-то облегчить состояние, и поплелся пытаться работать. Дедлайн же, мать его. * Кенма последнее время не появляется. Куро знает, что так бывает, если у него сложная программа или дедлайн из-за урезанных сроков. Кенма тогда про все забывает, даже поесть порой. Так и сидит перед компьютером - курит да бормочет под нос что-то, наверняка. Но сейчас Кенма просто лежит. Спит большую часть дня, которую Куро может проводить в своём гнезде, отлеживаясь между делами и подработкой на складах, где не особо следят за тем, какая у тебя расовая принадлежность. Дела не шибко светлые, но кому какая разница. Куро устраивает. На жизнь хватает, сейчас тепло, ночью спокойно. Конечно, насколько может быть спокойным на улице. Зато Кенма рядом. И сейчас с ним явно что-то не так. "Заболел?" - рассматривает Куро темную макушку, когда Кенма бредет в крохотную кухню. Воды выпить да в холодильник заглянуть. Пустой, конечно. Козуме не любит выходить на улицу, но затариваться едой про запас почему-то не хочет. Окно подсвечивает жёлтым, лампа у кровати, Куро щурится, дергает ухом, рассматривая бледное лицо друга. И то, как он сгибается от кашля, видит тоже. Крутит в пальцах пачку, открывает и откладывает. Пальцы у Кенмы красивые, Куро нравится смотреть как он курит. - Вот чудо, - Куро раздраженно постукивает хвостом по дереву. И сидит. Ждет. Синеватый свет экрана, мигающая заставка. Конечно, работа. Куро смотрит, даже задремывает, поспать особо не было времени, а так вроде перехватил часок и уже легче. А Кенма спит за столом – потускневший свет экрана выхватывает край щеки, светлые прядки. Длинные уже, потом стричь пойдёт. Когда наберется желания, конечно. Куро легко спрыгивает на тротуар, переходит дорогу, огибая тёмные, блестящие провалы луж и легко взбирается по пожарной лестнице. Узкий карниз выдерживает, позволяя добраться до приоткрытого окна. Вот растяпа, а если залезет кто? Куро снова дергает ухом, осторожно минуя змеиные переплетения проводов и полуразобранный системник, спрыгивает на пол. Приседает, принюхивается по-кошачьи и оглядывается. Ему не нужен свет, чтобы видеть аскетичную обстановку. Кровать, шкаф, компьютерный стол у дальней стены, старое кресло да дверь в кухню. В меру грязно, на столе так и осталась коробка от обеда, забыл, наверное. Ещё фотография там же, семейная. Куро ведёт по рамке кончиками пальцев, стирая пыль, и бесшумно ступает к лежащему щекой на локте другу. И в голове словно раз – и воспоминаниями застилает. О детстве, о школе, клубе. О признании своём, когда Кенма болел. Кажется – вечность назад. В другой жизни, да. Куро усмехается горько – он многое помнит. Уж связанное с Кенмой точно все. А сейчас словно насмотреться не может, и за ключицами тянет тоскливо и жутко, словно бездонной пропастью внутри, чёрная дыра, где прячется память и желание коснуться. Куро и касается, приподнимает, закидывает руку Козуме себе за шею и поднимает. Лёгкий, невесомый словно. Куро жадно втягивает чужой запах – корица, яблоко, да табачная горечь теперь примешалась – и зажмуривается – больно до одури и нужно. И в постель больного тащит, почти сбегая в кухню. Лишь бы не сорваться. Нет, чай, лекарства на тумбочку возле кровати, бенто в холодильник, из ближайшего магазина. Куро трет лицо, закрывает ладонями, словно гвоздями приколачивает сползшую было ухмылку. Пофигу, что у тебя там внутри. Вылечи и иди, жди опять, авось придёт, снова, сам не понимая зачем. Поговорит-помолчит рядом, доверием обрастет, тогда и будет все. А сейчас молчи. Да со своей калечной памятью не лезь. Хватает и того, что в окно, как вор, забрался. Куро смешно. И он выметается в окно снова. Только чтобы засмеяться на улице. Над самим собой, вместе с луной, отражением расплескивающейся под тяжелыми ботинками. * Просыпаться тяжело. Озноб продирает, горло саднит, голова будто филиал адской кузни. Кенма набирается мужества и приоткрывает глаз. Уже светает, а он все еще… Так. Стоп. Он точно вставал и садился работать. И вроде даже заканчивал и отправлял в облако сделанное. Да, точно. Еще подумал, что дождется подтверждения и ляжет. Дождался? Память издевательски подсовывает пустоту. В принципе, Кенма к такому привык – память у него что решето. Как потравленный червем-трояном код. Тут есть, а тут дыра. С раннего детства такие дыры. «Выборочная амнезия» сказали врачи. Кенма не стал спорить – жить не мешает, все нужные воспоминания и знания на месте, а что уж там вирус в мозгу поел из прошлого – не важно. Или важно, но вспоминать почему-то не хочется. Страшно. И сейчас тоже не по себе. Если такие дыры начали в настоящем появляться. После аварии такого за ним не водилось пока что. Может зря он таблетки пить бросил, которые тетка-психотерапевт прописала? Кенма мучительно отскребает себя от подушки – состояние гаже чем с похмелья – и непонимающе смотрит на платку таблеток и чашку с остывшим чаем на тумбочке. Этого он точно не оставлял. Комп мигает датчиком ждущего режима. Кенма на автомате выпивает лекарство и выхлебывает чай. Сладкий. Ему не по себе, но он кутается в одеяло и все же подходит к компьютеру. Все в норме. И подтверждение о полученной работе висит. Что за холера? Ответ находится, когда Кенма подходит к окну – закрыть жалюзи. Под окном красуются отпечатки ребристых подошв. - Ебаная фея, - возмущенно сипит программист и беспомощно впивается пальцами в подоконник. Нащупывает початую пачку, и плевать что горло продирает горьким дымом, зато в голове разом проясняется. И вопрос сразу встает – какого черта? Какого черта – что? Уточняет Кенма с маниакальной дотошностью. Какого черта, этот драный кот влез в твой дом? Или какого черта, ты дергаешься, будто он не тебя в постель уложил и лекарство оставил, а твой драгоценный компьютер вынес и карточку зарплатную заодно прихватил? Кенма остервенело тушит бычок об голову дурацкого пирата, нарисованного на дне пепельницы. И пальцы у него дрожат. Но он уверен, это из-за температуры. Почему-то доверять, пускать кого-то в свою жизнь страшно до одури. Кенма не знает почему, но его подсознание орет истошно, дурниной вопит, и Кенма послушно держится от людей подальше, стараясь даже не разговаривать лишний раз. Спроси его о друзьях, он разве что Куро и назовет. И то без особой уверенности. На кухне тихо и сумрачно. Кенма долго пьет теплую воду из неостывшего до конца водонагревателя, и снова плетется в постель. Работа сделана можно отсыпаться и выздоравливать. И надо бы окно закрыть, чтоб больше никто не влез, - думает Кенма. Но почему-то только думает, но не закрывает. Проваливается в мутную дрему, то и дело просыпаясь от любого шороха. И хреново ему хуже некуда – кому ж будет хорошо, болеть то? Куро залезает в окно с шуршащим пакетом, балансирует на подоконнике, удерживая равновесие хвостом, и стекает на пол, оставляя мокрые следы. На улице накрапывает дождь и день все увереннее вступает в свои права. Куро косится в сторону Кенмы, отмечает про себя пустую кружку, принюхивается к запаху табака и пробирается к кухне, захватив посуду. Если он и замечает, что Кенма не спит, то никак этого не показывает. Шуршит чем-то на кухне, холодильник открывает да щелкает кнопкой водонагревателя. И обратно возвращается с кружкой, снова устанавливая её на тумбочке. - Чего не спишь? - интересуется почти доброжелательно и в ухмылке расплывается, дернув ушами. И глаза у него тёмные, с огоньками-точками, отражением из окна. А ладонь прохладная, когда Кенме её беззастенчиво на лоб укладывает. - Температура поднялась, - резюмирует он, взъерошив ему волосы. Касался он часто, слишком часто даже, но попробуй поймай на чем. Совесть у Куро если и была, то точно не в этой жизни. - Отвянь, - хрипло огрызается Кенма и вцепляется в теплую кружку. Его колотит, а питье теплое. И сладкое. Он пьет мелкими глотками и становится хорошо. Прошлой зимой, когда заболел, было хуже. Тянется к платке аспирина, глотает две таблетки, поморщившись, и смотрит напряженно, кутаясь в одеяло по уши – знобит. - В следующий раз, решишь изображать из себя сраную фею, в дверь иди, по-человечески, - голос срывается на хрип, Кенма и так говорит мало, разве что по скайпу с кем из коллег работу обсудить, да с самим Куро иногда, - и окно закрой, холодно. Бурчит недовольно, но на самом деле словно теплее становится, что не одному болеть. Кенма помнит, как в детстве болел. Его иногда мама лечила, гладила по голове, а иногда… память снова услужливо подсовывает битый фрагмент. Кенма отвлекается торопливо, закругляет мысль – в детстве никогда одному болеть не приходилось и все тут. Одному болеть хуже. Пускай и наглый кошак, но все равно – горячий чай, и не надо за ним вылезать из-под теплого одеяла. - И грязищу за собой подотри, - выговаривает недовольно, вместо положенного, в общем-то, спасибо, - натоптал… Куро хохочет хрипловатым мурлыканьем, и снова ему волосы взъерошивает. - Раз ругаешься, жить будешь! И по щеке мажет ладонью, поднимаясь. Окно, пол. Раньше в Кенме точно не было столько ворчливости, - думает Куро, и ему отчего-то улыбчиво. Словно что-то вернулось. А то и вовсе появилось, встав на место старого. Куро вертит эту мысль, но быстро бросает - какая разница, хорошо и ладно. У Куро все просто, либо плохо либо хорошо. Сейчас хорошо и можно даже сделать себе чай. И Кенме ещё порцию. И еды предложить, зря что ли он пирог купил. - Есть будешь? - интересуется Куро для проформы, хвостом водит из стороны в сторону. Следы он вытер, оставив обувь у двери, и теперь ходит в смешных цветастых носках. Вообще вопрос был не очень-то и нужен, пирог уже грелся в микроволновке. Кенма не захочет, так он сам перехватит, ел последний раз еще вчера, кажется, пора и подкрепиться. Кенма смотрит ему в спину пристально и не отвечает. И так понятно все, раз уже не спросясь еду греться поставил. Вот ведь кошак, как у себя дома устроился. Куро притаскивает тарелку с пирогом и коробку с покупным бенто. Подсовывает еду Кенме, и когда тот поковырявшись для проформы и выудив немного риса и пару кусочков рыбы, отставляет коробку, сметает оставшееся одним махом. Кенма только удивляется – и не боится заразиться? Но не спрашивает, вяло прихлебывает чай и жует кусок пирога. Его он даже осиливает, подогретый не так плохо, да и любит он пироги с яблоками, с детства любит. Куро утаскивает пустые упаковки, заодно прихватив ту, что Кенма еще вчера оставил, возвращается с новой кружкой чая и платкой таблеток. В этот раз не аспирин, что-то противопростудное. Кенма решает не спорить – очень хочется спать, и послушно глотает лекарство. Награждает устроившегося в ногах кота насупленным взглядом и укладывается, отвернувшись к стенке и натянув одеяло на голову. И уже сквозь сон чувствует, как Куро нагло устраивается на краю постели. Думает было возмутиться. Но от кошака тепло спине и сон наваливается окончательно. И во сне Кенме хорошо и уютно. И почему-то кажется, что вот так и должно быть, чтоб обнимали за плечи, защищая от всего мира и тогда точно ничего страшного никогда не случится. Куро в отличие от него не думает. Ему и так хорошо. Он приподнимается на локте, смотрит на темную макушку, выглядывающую из-под одеяла, и ему нечего сказать. Да и что скажешь. Ну Кенма, ну рядом теперь. На расстоянии меньше даже вытянутой руки. Куро рассматривает его, привычно за плечи обнимает, заставляя почти прижаться к груди. Тепло. Куро и не понимал, как он до этого мерз. Он прижимается губами к этой растрёпанной макушке и смотрит в стену с чуть отставшим краем обоев. "Первый ход сделан", - думает он. - "Шансы на победу возросли. Левел-ап?". Невольная ассоциация с играми заставляет сдавленно хмыкнуть и прикрыть глаза. Спать. Всё равно у него не слишком хорошо получается выстраивать стратегии. У него-то и стратегия одна – почаще прикасаться, да про себя напоминать. А потом его ждет работа, аптека и ещё один поход в магазин. Куро справедливо полагает – раз уж ему официально разрешили заходить через дверь, стоит и вовсе остаться. Тем более, Кенма болеет. А кому понравится болеть в одиночестве? Куро не нравилось. Так что он и не выбирает – остается и ладно. А с возмущением Кенмы он справится – больно уж тот не любил, когда к нему в жизнь лезли. Не считая Куро, конечно. Тецуро снова фыркает. И проваливается в привычную полудрёму. А через полтора часа встает, как был, плетется в ванную. Осматривает по-хозяйски холостяцкое обиталище, ставит на пометку захватить зубной пасты и щетку с бритвой. И сам над собой смеется – и кто у нас еще мамочка, с Яку не сравниться! Воспоминания о команде до сих пор отзываются тоской под ребрами да пустотой за ключицами. Куро помнит их, каждого. И знать не знает, одному ему так повезло или же нет. Он и у могил побывал. Узнал, нашел, попрощался. Напоследок. И ушел, не оборачиваясь. Теперь у него Кенма. И какому из богов спасибо говорить, до сих пор непонятно. Куро не отмахивается – скажет непременно. Ему это ценно. Но сейчас важнее другое. Ключ от квартиры с брелком в виде кусочка пирога он находит в двери, такой же дубликат на вешалке для одежды висит, под тонкой ветровкой. Кенма видно не слишком заморачивается его прятать. А то и вовсе забыл, что он существует. Куро хмыкает, шуршит по небольшой квартирке, организовывая воду и лекарства, обед в холодильнике проверяет да чай заваривает. И туда же, на тумбочку всё. Ещё и лимона следует купить. Потом замирает над спящим другом, в лоб целует коротко – вроде как температуру проверить – и выметается из квартиры, тяжелыми ботинками грохоча по лестнице. И в голове не иначе как райские птицы орут – хорошо. * Кенма просыпается еще засветло, хотя жалюзи опущены и в комнате полумрак. Состояние, традиционно для болезни, гаже некуда – все тело ломит, правая сторона головы раскалывается, горло опухло и болит, нос заложен. Ещё и трясет в придачу, как припадочного эпилептика. Кенма соскребает себя с постели и обнаруживает на тумбочке чашку с остывшим чаем и лекарства. Общее состояние после питья и таблеток повышается на пару градусов, а вот настроение наоборот, падает. Потому что тепло от заботы, и страшно вместе с тем. Не понять даже чего, но страшно до одури и ватных коленок. Котяра наглый – видно невооруженным глазом – в доме решил обосноваться на постоянной основе. А хватит у Кенмы решимости, после такой заботы ему на дверь указать? Ведь сам, можно сказать, позвал «в следующий раз в дверь иди, по-человечески» И ведь пойдёт, или он этого кошака плохо изучил. И уйдёт тоже без разговоров и препирательств. Насовсем? Кенма откладывает невеселые размышления на неопределенный срок, и придерживая гудящую голову руками, тащится в сортир. А после умывания еще и на кухню. Долго медитирует на упаковки с бенто в холодильнике, пытаясь понять, откуда этому наглецу известно, что во время болезни он ничерта, кроме, вот как раз оставленного, риса с тунцом, не ест. Еще пирог яблочный, но его он всегда ест. Может та дичь, что Куро порой несет, про то, что якобы его в прошлой жизни знал, не такая уж и чушь? Да быть того не может. Откуда? Но ведь знает же, какие-то такие мелочи, о которых и неоткуда было узнать. К примеру про то, как рассадил о выступающий корень коленку во втором классе, неосторожно сунувшись к краю осыпающегося обрывчика. Его тогда до дому кто-то из друзей тащил. Только память на этом месте битые участки выдает, и кто именно вспомнить не удается, но как падал Кенма помнит, и шрам, едва заметный, до сих пор остался. Он снова отгоняет неподобающие мысли и достает коробку. Подогревает совсем чуточку, чтоб только не холодное было, и задумчиво жуёт, запивая тёплым яблочным соком. Осиливает меньше половины, и снова бредет в комнату. Стаскивает с постели одеяло и закутавшись, с ногами устраивается в кресле перед компьютером. Бездумно просматривает страницы в сети, читает, не вникая, про тесты бета-версии игры над которой работает. Главное не думать. Время убить. Косится на пепельницу на подоконнике, но курить неохота вовсе – горло болит. И не ждет, старательно не ждет. Вот ни капли. Куро возвращается ближе к вечеру. И так удрал пораньше, одну подработку на знакомого скинув. У него дела такие, иной раз рано вернулся, иной раз сутки бегаешь, как ужаленный, а иной – неделю балду пинаешь. Ему в общем-то все равно, лишь бы деньги водились, но сейчас дома ждёт Кенма. Хотя и не ждёт, наверное. Но Куро хотелось бы. Он заходит в магазин, бродит между стеллажей, взгляды ловит порой. К зооморфам привыкли вроде, но все равно странно видеть человека с некоухами. Причём настоящими. К ребятам-косплеерам почему-то привыкли быстрее. Куро забрасывает в корзину нужное, рыбу любимую берет, салат, ещё можно лапши взять, яйца и рис. Кулинар из Куро никакой, но если хочется жрать, даже подгоревший омлет изысканным блюдом покажется. Куро вертит в руках ключ, дёргает дверной замок и прикрывает за собой дверь, чутко вслушиваясь в тишину, царящую в квартире, заглядывает в комнату, стянув обувь. - Я дома, - извещает, заметив, что Кенма не спит. - Жрать будешь? Как себя чувствуешь? И без малейшего стеснения на кухню идёт – покупки же разобрать надо. Кенма напрягается, натягивает на голову одеяло глубже, подавив внезапный порыв пойти следом, и может даже… он сам не знает толком, что. Но тянет на странное – видимо температура виновата. Разворачивает пасьянс какой-то глупый, щёлкает мышкой не глядя, морщится от ввинчивающейся в висок боли – никакие лекарства её, проклятую, не берут. Не думать, не думать, не думать – то ли мантра, то ли заклинание. Хорошо и плохо одновременно. И злость берет, и беспомощностью окатывает, и страхом вдогонку. Будто мало ему простуды. А ведь на улице пока общались, все нормально было. Кенма пытается вспомнить, был ли у него в квартире кто-то хоть раз? И не помнит – вроде никого и не было. Сравнивать не с чем. Куро о его страхе не знает, он урчит-мурлычет что-то на кухне, шкафчики открывает и воду ставит греться – чая заварить. Ему, самую малость, не по себе и вспоминается собственный дом, в той, ещё школьной жизни. Мать, отец, завтрак перед школой. Сколько всего изменилось. Хотя по сути, что же, кроме него? А ничего. Куро ставит в микроволновку еду, выглядывает в комнату – будешь? И снова смысла спрашивать не особо, пирог Куро сразу за бенто греться ставит. И рыбу тоже подогреть. Она и холодная хороша, но горячая всё же лучше. - Кенма, тут пирог и чай, иди хоть горло погрей, - зовёт из кухни зычно, ушами ведёт, прислушиваясь – пойдёт или нет. Он пока и сам не знает, как относиться к новому месту жительства. Не прогоняет и ладно. Кенма, помедлив, от компа отодвигается и спускает ноги на пол. Морщится от холода, и нащупывает тапочки. Потом неохотно бредет в кухню. Хмыкает негромко – Куро верхний свет выключил, оставил только лампочку над вытяжкой – как сам Кенма делает обычно. Садится за стол, смотрит задумчиво на тарелку, на кусок пирога на блюдце, в чашку, курящуюся ароматным парком, заглядывает. Шалфей и имбирь, ему такой чай в детстве, когда болел, мама заваривала. А потом и … хммм… снова дыра. Кенма мысленно прикидывает размеры, наощупь ищет в памяти края. И вздохнув, бросает это бестолковое занятие. Подцепляет палочками немного риса. И демонстративно не благодарит. Он не просил о нём заботиться. Куро в общем-то пофиг, благодарит или нет. Он сам жует, рассказывает о прошедшем дне в пустоту, впечатлениями делится. Хорошо ему, не одному жрать, да ещё и за столом. А что Кенма молчит... а раньше как было? Даже хуже. А тут прогресс какой. Куро ещё рассказывает. И салата Кенме подкидывает – овощи, полезно. Кенма едва половину съедает. Хотя пару кусков овощей тоже вяло, но жует. И отодвигает тарелку – ему нехорошо и чаю сейчас больше чем еды хочется. И наверное снова за комп. Или лучше в постель, накрыться по уши, и чтоб голова не болела. Пирог он тоже жует. От любимой еды призрачная иллюзия облегчения. Еще курить охота, но горло болит зверски, и приходится эту идею отложить. Так что он просто встает, и налив себе воды, возвращается в комнату. На тумбочке таблетки – выпить сразу две и под одеяло нырнуть. Может, наконец, трясти перестанет. Надоело – жуть. Трясти не перестает, но почему-то от негромкого шебуршения в кухне уютнее. И даже не раздражает, хотя казалось бы… Куро особо и не шуршит, так, посуду вымыл и в душ сбежал. А потом вслед за Кенмой пошёл. И опять бесцеремонно на кровать плюхнулся. Совесть у Куро понятие эфемерное и большей частью отсутствующее. - Чего трясешься? - интересуется он немного насмешливо и рядом укладывается. Он горячий как печка. Наглый, бессовестный кошак. Ему хоть бы хны, он себе хвост приглаживает и Кенму греет. И урчит басовито. Нет, точно кошак, у людей так не выйдет, горло не то. Кенма не отвечает. Напрягается сперва, сжимается в комок – непривычно ему, чтоб кто-то так близко. Его даже родители не трогали особо. Разве что мама иногда, когда надо температуру проверить, или там поправить что. Обниматься в семье не принято было. Только… И снова провал Большой. Черный. Что-то было и ничего нет. Вирус, думает Кенма – ему так проще для понимания, знакомыми категориями. Вирус выжрал кусок кода. Вроде все работает, но определенные сектора программы намертво заблочены. Или… Антивирус. Ошибочное уничтожение данных содержащих вирусоподобный код. Кенма крутит мысль, но понять все равно не может. Не выходит. Не складывается что-то. К тому же мурлыканье у Куро такое… успокаивающее. И даже голова почти прошла. Так что он в итоге расслабляется и засыпает. А Куро за ним снова наблюдает, приобняв за плечи, и думает, что стоит завтра на работу забить. Понаблюдать. И глаза прикрывает, вороша воспоминания и реальность. Эта реальность у него теперь такая, калечная, паззлом собрана, мозаикой – над пропастью без дна. Упади туда и кто вытащит из болота? Правильно, никто. А Куро все чаще кажется - там он уже, по уши в трясине. Выгребать только успевай, пока с головой не захлестнуло. Куро не очень понятно, а дальше что? И как не отгоняй мысли, все равно подкрадывается она исподтишка, к горлу примеривается - а дальше что? Тецуро скалится этой стае голодных пираний, выпинывает из головы, и утыкается носом в темную макушку. Тепло и яблочно. - Люблю, Кенма. И плевать, что будет. Не выгоняет же пока. * Кенма быстро на поправку идет. Привыкает постепенно к присутствию в доме наглого кота. Иногда только усмехается, поймав себя на том, что сидя за работой прислушивается – не простучат ли по лестнице знакомые шаги. Вот тебе и программист с котом из новеллы. Клубничная дева, угу. Клубничность, правда, уже лет пять как прошла, да и дева из него… так себе. Разве что девственник, но об этом никому знать не обязательно. Зима прошла почти, а Куро так и ходит, как к себе домой. Еду таскает, Кенму разговорами за столом развлекает. Спит, растянувшись и свесив хвост с края кровати. Вторую подушку откуда-то приволок, и теперь уши ими зажимает, чтоб не мешало спать клацанье кнопок и игровые звуки. Кенма сперва крепился, особенно, если кошак с утра не поднимался на работу, или куда он там уходит днём, пытался терпеть до последнего. Потом начал его с постели спихивать. А после и вовсе пихал в бок, мол, подвинься, и рядом заваливался, отбирая подушку и одеяло. Кенма закуривает, прихлебывает кофе и лениво наблюдает, как на улице сгущается вечер и цепочками зажигаются фонари. Сегодняшний вечер у него ленивый – срочной работы нет, можно даже прогуляться выйти. Или какую игрушку погонять бездумно. Или еще чем заняться. Кенма жмурится и ругается сквозь зубы, осознав, что подался вперед, выглядывая темный силуэт на перекрестке – его кот, нет? Смешно становится - что он там про новеллы думал? Кенма злобно тушит сигарету в пиратской глазнице, и идет к компьютеру с недопитым кофе. Позавтракать он и позже сможет. Пока как-то и не охота. Куро уходит по утрам и возвращается вечером. Иногда сидит дома – выходные у него хаотичные, но случаются, иногда даже по нескольку дней. В такие дни он обычно сидит сколько сможет, наблюдает как Кенма работает, иногда кино на его ноутбуке стареньком смотрит, или книжку читает. Но это редко. А потом вытягивается на постели – она у них до сих пор одна. Не царское ложе конечно, но на двоих хватает, Кенма он компактный. Да и вместе они спят крайне редко, только когда Куро совсем уж обнаглеет и по утрам вставать отказывается. Иногда Кенма его спихивает, чтоб спать лечь. Но Куро он на то и кот, чтоб почесать кудлатую башку и обратно залезть. Кенма теперь уже даже не возмущается – натянет одеяло повыше и спит. И даже не против, что его обнимают – теплее ему так. Но это все равно редко. Чаще Куро по утрам уходит – работа его сама искать не будет, а жить за счёт Кенмы он не согласен. Но вечерами всегда возвращается. Когда есть возможность – пораньше, чтоб Кенму еще спящим застать, а иной раз и заполночь. Но всегда. Точнее до сегодняшнего дня всегда возвращался. Сейчас Куро сидит у себя на дереве и шипя прижимает к боку скомканную футболку, пытаясь кровь остановить. Работу он последнее время старался поспокойнее выбирать, но видимо недостаточно старался. Нынешний заказчик дурной попался, начал с ножом кидаться, и вот результат. У Куро на руке глубокий порез и бочина располосована. Хорошо не под ребра сунул, только на отмахе зацепил. Но все равно от души, кровит до сих пор. Куро щедро заливает длинный порез йодом, и перематывает, порванной на полосы, сворованной с чьей-то веревки простыней. Бинта у него только на руку хватит, так что извини хозяюшка, на доброе дело твое бельишко пошло, не обессудь. Руку он тоже перематывает. По-хорошему, надо бы зашить, но левой на себе не особо пошьешь. Куро прислоняется к шершавому стволу и морщится – отвык, размяк. Всю зиму в тепле у Кенмы просидел, а теперь как кошак мартовский загулял. Домой он решает не возвращаться. Незачем волновать. Кенма только расслабился, привыкать начал, а тут он вот такой красавец в кровище заявится? Не стоит, право слово. Так что он просто сидит, любуется на светлый затылок уткнувшегося в монитор программиста, и ни о чем старается не думать. Ему даже улыбчиво немного, потому что Кенма нет-нет, а и посматривает в сторону двери. Ждёт. И не дожидается. Курит в окно приоткрытое, на кухню идет, в холодильник заглядывает. Снова к компу возвращается и опять закуривает – два часа ночи, Куро нет, и работа с чего-то не клеится. Пошатавшись так еще с час, Кенма не выдерживает – благо сигареты кончаются почти. Ну не совсем почти, еще полпачки, но запас лишним не будет. В итоге он на улицу выходит, смотрит по сторонам насторожено, на детской площадке шаг замедляет. До магазина доходит, нога за ногу. И купив сигарет, долго топчется за порогом, вглядываясь в ряды машин на парковке и темноту сквера. Зачем-то возвращается кружным путем, через этот самый сквер, чутко прислушиваясь. Останавливается покурить у перекрестка. И у подъезда тоже. И снова идет. Широким кругом по району. Не то прогуливается, не то ищет чего. Или кого? Куро не выдерживает, когда он в третий раз у подъезда останавливается, оглядываясь тоскливо и насторожено. Куро спрыгивает, стараясь не особенно тревожить раненый бок, отступает в тень, чтоб не видно было, что там за тряпье на нем намотано, и хвостом недовольно дергает – больно. И Кенму окликает, когда тот рядом проходит. - Привет-привет, чего гуляешь? - и скалится он привычно, под тенью только и видно эту ухмылку да горящие точками глаза. Куро самую малость тоскливо и стыдно - волновался. - За сигаретами вышел, - огрызается Кенма недовольно. Не признаваться же, что вот только сейчас до конца осознал – волновался за этого паршивца драного. И рычит почти, злясь на себя за облегчение и глупую радость: - Шагай давай домой. Смотрит зло, еще пару секунд и отворачивается. С трудом удерживаясь от желания снова закурить – сколько можно то, уже полпачки извел, пока гулял. Куро вздрагивает, глаза отводит. И шагает за ним. Ему до одури не хочется. Втягивать и демонстрировать эту часть своей жизни и волновать лишний раз. А вслед за глупой заботой осознание приходит - не пойдешь сейчас, можешь сразу сваливать, не пустят тебя больше. Доверие у Кенмы такое. Сумел влезть, попробуй его теперь оттолкнуть. Куро не хочется снова его терять. Поэтому и идёт он за ним молча, дергая хвостом и держа на лице ухмылку, как приклеенную. Лестница, знакомая дверь, у которой Кенма возится с ключами. Дом? Кенма пропускает его в квартиру, стягивает кроссовки, дожидается, пока Куро неуклюже расшнурует свои тяжелые армейские ботинки и выпрямится. А потом коротким ударом вмазывает ему слева в челюсть. И развернувшись на пятках, уходит в комнату, бросив на последок: - Аптечка в ванной, бинты полкой ниже. И голос у него злой и хриплый. Куро смотрит ему вслед ошарашено, челюстью двигает осторожно. И что это было? Хотя и так понятно, беспокоится и злится. Куро это даже радует. Если только не учитывать того, что у него бок порезан и правой рукой лучше не шевелить. Куро неловко разматывает бывшую простынь, шипит и морщится, обрабатывая порезы. И опять неловко бинтует себя, зажмуриваясь. И не выдерживает - не получается, больно. Идёт в комнату. - Поможешь? - спрашивает у худой спины с выступающими лопатками, запинается. - Пожалуйста. Кенма сидит пару секунд. Даже выпрямляется, словно лом проглотив. Потом медленно поворачивается и глаза у него расширяются, стоит увидеть длинный глубокий разрез распахавший предплечье. Кровь уже остановилась, края раскрыты мясом, перезрелым гранатом набухают. Кенма шипит зло, слов не находя и торопливо замотав Куро руку, хватается за телефон. Долго ждет, нервно кусая губы. Он бы не стал ради себя, но тут – ежу понятно – такие раны зашивать надо, а в больницу… вопросы будут. И опять же, ежу понятно, что Куро не случайно с такими дырами. И на светлую ромашку он не похож нихрена. Дальше ему отвечают, и додумать не удается. Он сипит, едва справляясь с голосом, но справляется. - Извини, - давится словами, скороговоркой, стремясь скорее объяснить, - у меня кот порезанный, то есть зооморф. Помощь нужна срочно. Можешь приехать? Ему неудобно страшно, но… надо ведь. И облегчение вперемешку со стыдом, когда на том конце провода, не разводя сантименты и не задавая лишних вопросов коротко отвечают «жди». И адрес требуют, смской. Кенма нажимает отбой и дрожащими пальцами набивает требуемый адрес. Он в принципе знает, что Акааши с Бокуто живут не особо далеко. И что бывший связующий фукуродани ночная птица тоже знает, хоть не разбудил и то хлеб. Хотя… Бокуто вроде спит как нормальный человек. Но может Акааши на дежурстве, тогда проще. Куро дергает ушами, прислушиваясь, и сказать ему нечего. Кенма курит, и Тецуро видно, как у него дрожат пальцы. Одна сигарета за другой. И тишина, разбавленная только тиканьем часов на стене. За окном шуршат машины, ветер метет ветвями по стеклу, и Куро снова кажется - трясина вокруг. Он смотрит. На пальцы Кенмы, удерживающие сигарету, на обветренные губы, сомкнувшиеся на фильтре, на белесый дым, и на душе пакостно. - Хватит. Он вынимает сигарету, пачку отбирает и затягивается. Катает дым по языку и выплевывает табачную горечь. - Я живой, это не смертельно. А ты, если продолжишь, первым пациентом у своего знакомого врача окажешься. Машина тормозит под окнами спустя две невыкуренные сигареты и десять минут неуютного молчания. Кенма смотрит, как Акааши выскакивает из машины, и идет открывать. Молча пропускает его в квартиру, и кивает в сторону кухни, где сидит понурый и мрачный Куро. Кейджи торопливо скидывает туфли, шагает на порог и словно спотыкается. - Куро? – голос у него срывается. Он отлично помнит, как убивался Бокуто после смерти друга. Мрачный ходил, на кладбище все удирал, выговаривал безликому монументу свою обиду, сетовал. Акааши тогда как мог его поддерживал. А теперь… он даже до конца не успевает разобраться, зло его берет или он может понять Кенму нашедшего такую замену. Потому что зооморф похожий на капитана некомы ухмыляется ему знакомо донельзя и узнавание у него в глазах. - О! Кейджи, - Куро дергает порванным ухом, - почему-то я так и думал, что тебе меня штопать. И повязку принимается разматывать. Акааши открывает было рот, высказать все что думает, и закрывает его обратно. Врач в нем немедленно верх берет. Он расстилает на столе стерильную салфетку, выкладывает все необходимое и принимается за работу. Обезболивающее, дезинфекция, швы. - Как там филин, - интересуется Куро, пока Акааши возится с его рукой. - Переживал сильно, - подумав и взвесив ответ, признается врач. Он все еще не может решить, хорошо или нет, то что происходит. И какой-то частью сознания ему кажется, что это просто сон такой. - Порадовать его триумфальным возвращением, или не стоит? Как думаешь? – Куро ухмыляется криво, самоуверенность и бравада, как всегда, а скулы белые. Кейджи заканчивает шов, аккуратно обрезает последнюю нитку. Он не знает что ответить, хотя… наверное Котаро обрадуется, ему друг важен, а не наличие у него ушей или хвоста. - Как ты… - вместо ответа он задает начало вопроса и запинается, не представляя как правильно спросить. Но Куро его понимает. Кивает в сторону комнаты, откуда тянет табачным дымом и все тем же неуютным молчанием. -Кенма, - бросает коротко, - ну не мог я… И заканчивает, опуская голову, так чтоб тени скрыли глаза: - Только он меня не помнит. Акааши не знает, что на это ответить. Накладывает салфетку с мазью, бинт аккуратными витками. И молчит. Куро усмехается, сжимает кулак, морщится. Роняет небрежное «Спасибо» И Кейджи решается: - Я Коу скажу, - предлагает негромко, - номер свой оставь, он если решит – позвонит. И не давая ответить, испортить все глупым лицемерием, требует: - Бок показывай. Куро стаскивает рубашку, сматывает криво намотанный бинт, подставляя взгляду длинный припухший порез. Выслушивает покорно пару нелицеприятных выражений. И вздыхает в ответ на предложение найти нормальную работу. - Кто ж меня такого возьмет, - машет у Акааши перед носом хвостом и снова лыбится. Уж что-что, а хорошую мину держать Куро всегда умел. - Посмотрим, - коротко отвечает Акааши и сноровисто прочищает и обрабатывает рану. Здесь, благо, штопать не надо, хватит и хирургической стяжки. - Все, - заявляет, повышая голос, чтоб его и в комнате было слышно, - жить будешь, через пару недель приеду, швы сниму, говорят, на зооморфах все быстро заживает. И не слушая благодарностей, идет обратно в коридор. Отмахивается от Кенмы, вышедшего из комнаты. Точнее от его предложения оплатить спонтанную операцию. - Выздоровеет, будет нас пивом поить, - заявляет легкомысленно, уже в дверях, перечислив все необходимое для скорейшего заживления раны, - А ты кури поменьше и на воздух вылезай почаще. А то скоро мигрень вообще прекращаться не будет. И звони если что. Кенма тупо смотрит на закрытую дверь, и никак не может повернуться и взглянуть на стоящего в дверях кухни Куро. Загривком чувствует тяжелый изучающий взгляд и не может, хоть тресни. Куро молчит. Волосы рассматривает у Кенмы. Как шапка. Сверху темное, а кончики белесые. Куро знает - Кенма их красит, стрижет. А потом опять на год, а то и больше про них забывает. И опять по новой. Он многое знает, еще больше помнит. И понимает, что у Кенмы, раньше считавшего, что все эти разговоры про память, блажь сплошная, выдумка, чем-то схожая с реальностью, сейчас голова кругом. Раньше логики в этом не было, доказательств никаких. А теперь и доказательства есть. Куро помнит Акааши и Бокуто. И они его помнят. Акааши вот узнал. Куро когда-то был вместе с Кенмой. Любой бы удивился. Не то слово. - Пошли чаю выпьем, раз уж все равно колобородим? - нарушает молчание Тецуро и возвращается обратно в кухню, не дожидаясь ответа. Кнопкой водонагревателя щелкает, неловко достает чашки с верхней полки шкафа, дергая хвостом. Руке еще все равно, а вот бок болью продирает, словно там особо наглый кот когтями скребет. Куро привычно лыбится. И за грудиной у него кот такой же скребет, с надсадным мявом вырывается. Ему очень хочется сказать - "Вспомни меня". Но он молчит. И делает чай. В крошечном чайнике заваривает чайные листья, оставляет настаиваться. Печенье зачем-то достает на середку стола, хотя есть не хочется. И ждет. Кенма косится ему вслед настороженно. Рассматривает потертый косяк кухонной двери. Следит за движениями. Значит этот странный зооморф не врет, значит он и есть кусок его потерянной памяти. Тех участков мозга, которые в его сознании заблокированы намертво. Куро… который погиб в том злополучном автобусе. Куро который был его… кем? Другом? Или… кем-то большим? Кенма бредет на кухню, и ноги у него словно свинцом налиты. Куро действительно о нем дофига знает. Кенма вспоминает старательно, прокручивает в голове те моменты, в которых дыры. Ощупывает края, пытается найти хоть что-то. И пустота. Он вздыхает и греет руки о кружку с чаем. Почему-то ужасно хочется закурить, но при этом… стыдно? Чай хороший, вкусно у Куро выходит. Кенма перескакивает с мысли на мысль, и ему хочется как в детстве – уткнуться в psp и сделать вид, что окружающего мира не существует. Но та, красная игра взлетела на воздух вместе с автобусом, а потом… как-то не до того было. Первые полтора года голова болела так, что пять минут телевизора уже за счастье можно было посчитать. А теперь уже вроде и несолидно. Взрослый мужик, какие игры? Он их уже сам делает, изнутри всю кухню знает. И… тянется за сигаретами. Вот и вся замена – раньше за играми прятался, а теперь за сигарету хватаешься. Кенме смешно, но он крепится, только уголки рта вздрагивают. Надо успокоиться, взять себя в руки. Куро на него смотрит искоса, кружку крутит за ручку туда-сюда, печенье крошит в пальцах. - Чего трясешься? - спрашивает немного насмешливо. - Ничего не поменялось, бояться тоже нечего. А сам ухмылкой светит снова. Почти по-настоящему. И в глазах огоньки темные. - Врешь, - зло и как-то беспомощно отвечает Кенма, растеряв всю свою потребность прятаться, - И что дальше? Кивает на бинт обхватывающий предплечье Куро, стерильно-белый на смуглой коже. И не выдержав, вскакивает, проливая чай. Хватает с подоконника сигареты, нервно щелкает зажигалкой. Он не может объяснить, почему злится. Но под ребрами темным холодом и тяжестью – а в следующий раз? Когда Куро не вернется? Когда всё … повторится? Сможет ли он снова забыть? Справится ли сошедший с ума антивирус? Или уничтожит все данные вместе с загрузочным сектором? И что тогда? Кенма курит, смотрит на светлеющее небо и думает, что опять бездарно просрал рабочий день. В смысле ночь, и что кошак этот наглый бесит невыносимо. И ещё всякое. Лишь бы не задумываться о своих страхах. И о том, что теперь делать то? Куро осторожно отставляет свою кружку, поднимается, немного нервно метя хвостом. - Эй, все будет нормально, - он подходит к Кенме, на плечи наваливается теплой тяжестью и устраивает подбородок на макушке. - Я буду осторожнее, нормальную работу найду, чтобы эксцессов не было. Я тебя люблю и уходить не собираюсь, если метлой поганой гнать не будешь, - усмехается чуть заметно и урчать начинает успокаивающе, поглаживая худое плечо. Кенма закрывает глаза и считает про себя. Ему всё ещё нервно, но почему-то … тепло? Он внимательно изучает завитки дыма и когда сигарета дотлевает до фильтра, обжигая пальцы, роняет ее в пепельницу. - Выгонишь тебя… - бурчит невнятно, но Куро чувствует, как под ладонями расслабляются плечи. * - Бро-о-о!!! – Вопит Бокуто, во всю мощь своих немалых легких, и от полноты чувств сгребает Куро в охапку. И по спине лупит, заставляя морщится – бок то еще не до конца зажил. Но Куро терпит, обнимает его в ответ крепко, и делает вид, что не замечает, что у дурного филина слезы по морде размазаны. Всего три дня прошло, видимо Акааши действительно рассказал. А Бокуто и примчался немедленно. Акааши с утра звонил Кенме, Куро слышал – извинялся, спрашивал. Потом попросил Куро трубку передать. Куро слушал его и кивал, и обещал выйти и встретить – непременно. И вот теперь они стоят перед подъездом и обнимаются как два идиота. А Кенма дома сидеть остался. Только буркнул вслед, когда Куро уже ботинки шнуровал: - Если хочешь, можете на кухне сидеть. Бокуто все тот же жизнерадостный филин, это какая-то аксиома видно. Если бы он поменялся, и разговора бы не вышло, Куро в этом уверен. Ан нет. Легко, словно только вчера виделись в лагере или смсками обменивались. Бокуто сидит в тесной кухне, головой крутит и таскает печенье. Он заматерел за это время, вырос, хотя на поведении это и не сказалось. Работает на заводе, живет с Кейджи, у него операция на оба колена и знакомая бесшабашность в круглых глазах. Бокуто он такой, идиот идиотом, а хорошо с ним. Как ни с одним из знакомых ребят. Бокуто рассказывает о прошедших днях, уши просить потрогать, шумно восхищается хвостом, и Кенму в разговор втягивает, мол, чего отсиживаться в потёмках перед компом? Выслушивает Куро, пока тот скупо про приключения свои рассказывает, про то, что помнит. Они и команды вспоминают, каждый со своей стороны, Бокуто со своими совами до сих пор общается, иногда выпить пересекаются все вместе да языками почесать, Куро тоже зовет, но желания у того нет особо. Он из всех Фукуродани с Бокуто близко общался да с Акааши. Кенма даже не пытается работать, гоняет какой-то пасьянс на экране и краем уха прислушивается к шумной беседе на кухне. Бокуто голосит, то и дело взрываясь хохотом, Куро ему вторит – хорошо им. Прошлое вспоминают, на будущее закладываются. Бокуто его то и дело окликает, спрашивает чего-то. Кенма угукает, простыми ответами отделывается, но в голове все равно себе думает. Вспоминает. Ощупывает края своих многочисленных черных дыр, Куро туда примеряет. И все совпадает – как родной встает, как там и был. И был видимо, соглашается Кенма. Только… Знание это чисто умозрительное – дыра равно Куро. Но по сути всё так же – нет воспоминаний и всё тут, хоть тресни. В итоге после пятнадцатого оклика он идёт на кухню, берёт чашку с кофе и закуривает, приоткрыв окно. Косится недобро на шумных болванов, но ничего не говорит. Они, впрочем, тоже не комментируют – Куро привык уже, а Бокуто пофиг – чай не ребенок, сам разберется как здоровье гробить. Зато комментируют иное. Бокуто вспоминает их общие поездки, Кенму дергает, а помнишь? И как в гостях были, и на горячие источники ездили. И на Куро поглядывает, ну докажи! А Тецуро интересно, и от этого хоть волком вой, вспомнит ли Кенма? Куро у него не спрашивает больше, наблюдает порой, всматривается, обнимает все чаще. А сказать ему опять нечего. Он вместо этого с Бокуто встретиться договаривается на выходных, Кенму Бокуто тоже в гости зовет, но тот не слишком любитель, плечами пожимает, мол, как получится. Он с совами общается редко, не сказать, что совсем шапочные знакомые, но и не очень близкие. Акааши его наблюдает в клинике, и Кенма привык, а вот энтузиазм Бокуто кого хочешь ошеломит. На том и прощаются. Куро филина провожает, обнимает напоследок и хмыкает удивленно, когда тот, уходя, говорит, серьезно так и по-взрослому. - Ты заранее-то себя не ешь, вспомнит, точно тебе говорю, иначе фиг бы ты его нашел. Куро ухмыляется и в плечу ему тычка выдает. Это у него спасибо такое, а пустота за грудиной расцепляет клыки. Дома Куро первым делом Кенму за плечи обнимает, урчит на ухо, грея, и предлагает пожрать. У него в планах омлет и салат, купленный в магазине еще вчера. У Куро привычка, он ест только с Кенмой, иногда на работе чем перебивается, но обычно забывает. А дома лучше, тепло и поговорить можно, если у Кенмы настроение есть. Оно в принципе есть, Кенма кивает согласно, не отрываясь от задумчивого перекапывания ящика стола. В ящике клубки проводов, платы, запчасти какие-то – Куро пожимает плечами и идёт готовить. Ну, ковыряется в своих железках и пусть его. Куро сопит сосредоточено, и пытается сваять омлет, не особенно нагружая раненую руку. Бокуто ему повязку поменял – сноровисто, видать от Акааши набрался – но болит все равно. И чешется еще хуже чем болит. Это хорошо, это значит зарастает, но от этого понимания не легче. Кенма приходит на кухню, когда еда уже почти готова. Устраивается с мобильником на стуле, подвернув под себя ногу, и сосредоточенно ковыряется в настройках. Кивает, когда Куро ему под нос тарелку ставит, и протягивает ему аппарат. - Мой старый. Я память почистил, номер Акааши и Бокуто забил, свой тоже. И взгляд у него недовольный, мол нефига через меня все время договариваться. И торопливо утыкается в тарелку, занавешиваясь отросшими патлами. Потому что еще и «нефиг пропадать, чтоб за тебя волновались» тоже. Но это же Кенма, он такого не скажет никогда. Куро смаргивает, в улыбке расплывается, и волосы ему треплет, откидывая с лица – не прячься. - Спасибо, - Куро технику на край стола откладывает, про работу спрашивает - да, ту самую, которой они с Бокуто мешали - про сроки уточняет, много еще? И выяснив, что до следующего этапа ещё время есть, а заказчик в сети не появлялся, предлагает совсем уж внезапно. - Фильм посмотреть не хочешь? Кенма даже взгляд от тарелки поднимает - раньше за котом таких предложений не водилось. Куро его вниманию радуется и скалится довольно. - Все равно ты свободный, посмотрим что-нибудь лёгкое и ненавязчивое, плохо разве? - и смотрит выжидательно и с надеждой. Кенма в тарелку утыкается и отказаться хочет, но почему-то раскрыв рот, говорит совсем другое. - Давай. Не то чёрт дернул, не то кот один приблудный на него пагубно влияет. Кенма хмурится недовольно, но сам согласился, какой спрос теперь? Куро в отличие от него сияет, как начищенная монетка. И свою порцию сметает в раз. Чтобы фильм поставить и все организовать, как надо. У него на такие случаи даже стратегический запас есть из чипсов и попкорна. Сейчас он выбирает чипсы. И лыбится предвкушающе. Ему даже не столько фильм важен, сколько тот факт, что он с Кенмой сидеть будет под боком. Совсем как раньше. Разница только, что сейчас Кенма повыше да старше немного. Куро в общем-то плевать. Его от предвкушения заносит даже, но приходится собрать расплывающийся мозг в кучку. - Кенма, ты как к аферам относишься? - окликает зооморф Козуме, дергает ушами, улавливая шаги, и оборачивается. Исключительно, чтобы получить равнодушное пожатие плечами. Значит, все равно. - Тогда смотрим, - делает вывод Куро и притаскивает тарелку для чипсов. И табуретку тащит поближе к дивану, чтобы подставкой служила. Кенму он тоже зовёт, когда все готово, а по экрану идут первые титры. И за плечи облапливает, притягивая к себе под бок и почти утыкаясь носом в темную макушку. Раньше так тоже было. Разве что Кенма вечно в psp утыкался, не интересно ему было. Сейчас он бы тоже уткнулся, но не во что. Так что сидит, косится то в экран, то на Куро. Чипсы таскает и ловит себя, на совсем уж глупой мысли, что сейчас бы пивка. Впрочем, это уж точно глупости, да и пива в доме нет. И Куро несовершеннолетний, вроде. Хотя, хрен его разберет, выглядит к нынешней весне как вполне себе взрослый мужик, заматерел за зиму, в грудине раздался. А с учетом, что Кенма – мелкий и тощий – младше своих лет выглядит, так они и вовсе ровесниками смотрятся. И рассуждает кошак нифига не как ребенок. Хотя – думает Кенма дальше, фоном под булькающий фильм – Куро он всегда и выглядел старше чем есть и рассуждал здраво. Хоть и вел себя порой как дите малое. Особенно если на пару со своим закадычным дружком-филином начнут отчебучивать, так там только… Кенма замирает, глупо раскрыв рот и недонеся до него пластинку чипса. И вдохнуть у него никак не получается. Он о чем только что думал? Кенма осторожно вытягивает мысль на поверхность. Ну точно, он не особенно стараясь анализировать подумал, что Куро в школьные годы выглядел старше своих лет. Откуда он это помнит? И про их выходки с Бокуто? Кенма судорожно шарит в памяти, пытаясь поймать хоть одно завалящееся воспоминание, но кругом только темнота и дыры. Вот выходки Бокуто он помнит. Как центрального блокирующего карасуно – Кенма не помнит его имени – доводили. Они тогда с Акааши только вздыхали «и почему наши капитаны такие идиоты?» Кенма выдыхает наконец, и зябко ежится. Он не может, разумеется, вспомнить деталей, но вместо совсем уж черной непроглядной дыры, у него ощущение смутного присутствия. Ну да, кто-то там был. Дурогонил на пару с неугомонным филином. Память возвращается? Сбой в защитной системе? Ошибка трояна? Куро на него поглядывает раз, другой, обнимает крепче и в макушку опять утыкается, тёплым дыханием ерошит волосы, губами почти уха касается. Целоваться порой хочется до зуда, но он терпит. Ему фильм интересен, он любит такие загадки и разводы, это интересно и познавательно. Но Кенма же о чем-то другом думает. И попробуй угадай, что там в темноволосой голове. Помимо кодов и библиотек. - Чем голову себе уже забил? - Куро он наглый. Он и раньше спрашивал, если что не так. Куро он такой, спрашивает и ответ ждёт. Не расскажешь - и ладно, настаивать не будет. Ему честность важна и доверие, а не вымученная ложь. - Пытаюсь вспомнить, как звали того очкарика из воронят, которого вы с Бокуто в тренировочном лагере допекали, - отвечает Кенма на удачу. И не поясняет ни почему вдруг задумался на такую странную тему, ни почему так уверено говорит что именно они с Бокуто. - Ты про Цукишиму что ли? - Куро удивленно на него косится. - Та ещё ебаная принцесса была, - фыркает презрительно - для него человек, решивший выезжать на команде и даже не стараться, нормальным игроком не считался. Нет, они с Бокуто его даже поднатаскали, даже толк был, но... - Наверное, - Кенма кивает, почти не слушая, значит не ошибся. Значит было. Значит… Он невидяще смотрит в экран – в голове пустота и звон. И страшно. И спросить задуманное – страшно. И еще страшнее – молчать. Не узнать никогда. А еще почему-то кажется, что если Куро сейчас руки разомкнет, то его в какую-нибудь из этих чертовых дыр целиком затянет, и останется тут слюнявая оболочка, ничего не соображающее тело. А его, Кенмы, не станет. Так что он непроизвольно почти вжимается в кота крепче, и ему спокойнее становится. А когда фильм заканчивается, и чипсы тоже. Удерживает его руки, голову наклоняет, чтоб в лицо не мог заглянуть и просит глухо: - Расскажи… о нас. Куро его стискивает сильнее, по плечу гладит размеренно. И снова в макушку утыкается, собираясь с мыслями. Ему даже порадоваться не получается, хотя казалось бы, Кенма интерес проявил, вспоминает? Но у Куро словно ком в горле и знакомая пустота. Быстро сменяющаяся теплом от дорогих и необходимых воспоминаний. И он начинает негромко, хрипловато, с детства. Как ездили на озеро, как в школу ходили, про волейбол, команду, семпаев заносчивых. Про то, как Кенма много болел, а Куро сидел с ним за компанию. Как в окно забирался, чтобы вытащить друга гулять. Про лагери, фестивали и дни рождения. Про признание своё. Он многое может рассказать, у него этих воспоминаний ворох, и каждое ценно по-своему, даже если это исцарапанные коленки или то, как Кенма впервые покрасился, выбелив волосы. Куро тогда ещё смеялся, ладно хоть не в зелёный. А потом признался, нравится, очень. Кенма слушает. Закрыв глаза и сверяясь со своими дырами – да, все до одной, слово в слово. Там где Кенме казалось – забыл что-то малозначимое, оказывается, Куро был. Везде. А ему думалось – шапочные знакомые, случайные люди. Почему? Кенма стискивает веки и заставляет мозг анализировать информацию, игнорируя ощущения и эмоции. Куро говорит, они встречались. Кенма пытается понять – он любил Куро? Идиотизм какой-то, разумеется любил, если всю жизнь вместе и встречаться начали. Запрос некорректен. Любит ли он Куро? Сохранилось ли где-то это чувство? Как понять? Его дыры, сбой антивируса, лишают его возможности сравнить. Аннулируют опыт. Для Куро ничего не изменилось. Куро его любит. Заботится, греет, терпит. А для Кенмы? Как это – любить? Кенме страшно, и кот гладит его по плечам, согревая и помогая расслабиться. И молчит, знает что Кенме надо время – обдумать и принять решение. Кенма не дурак, он давно догадался, что Куро из его памяти вышибло в качестве защиты. От боли. Терять больно – Кенма боится боли, значит надо ее ликвидировать. Любым методом. Ошибка антивирусной программы, да. Но сейчас… Кенма не может понять – как он относится к Куро теперь? Ему не с чем сравнивать. И как Куро поведет себя в дальнейшем? В голове мечется не меньше десятка предположений и Кенма только вздыхает, не умея рассчитать алгоритм этой задачи. И натыкается на еще один аспект. Весьма важный, надо сказать. Ему хочется закрыть голову руками, а еще лучше заползти под одеяло. И плевать что ему двадцать пять и он так делать не должен. Надо спросить Куро, возможно он все это время ошибочно считал… Кенма набирается решимости как перед прыжком в воду, и не открывая глаз, скороговоркой выдает: - Мы были любовниками? И вся его напряженная спина и взъерошенный затылок недвусмысленно сигналят: «начнешь смеяться, вылетишь из дома навсегда» Куро не смеется, Куро все так же размеренно гладит его по плечу и вспоминает. Поцелуи до саднящих губ, нежность светлой кожи под ладонями, решимость Кенмы, который не понимал Куро, когда тот не хотел делать ему больно. Для него это табу было - самого себя сгрызть тут же хотелось. Они и были то вместе всего пару месяцев, влюбленные и счастливые. А потом... Не вышло больше. - Были, - отвечает Куро как-то тускло, у него голова сейчас в другом. - Но не до конца. Поцелуи, дрочка. Я боялся делать больно. А ты настаивал на продолжении, упрямый... Кенма краснеет, так что ушам жарко и жмурится до слез. Он бы и хотел не верить, но дыр этих проклятых перед аварией больше всего. И в подвздошье тянет, почти болезненно. Он ведь действительно настаивал бы… Страшно. Узнать страшно? Потерять потом? Кенма молчит, долго взвешивает, обдумывает и принимает, как ему кажется, самое дурацкое в своей жизни решение. Но надо же проверить? Разворачивается к Куро, выкручивает шею так, чтоб в лицо заглянуть. И взгляд у него прямой и яростный. И немножечко обреченности на дне сузившихся зрачков. - Поцелуй меня, - звучит требовательно и предупреждением звенит «только попробуй что ляпнуть сейчас» У Куро дыхание перехватывает, сердце в ушах греметь начинает, как бешеное. И почему-то клубится страшное за ключицами. Не поймешь. Куро поднимает руку, волосы прихватывает, светлые прядки перебирает. Висок, щеку кончиками пальцев обвести, словно изголодавшемуся. И наклониться к губам, к приоткрытому, сухому рту - тебе тоже страшно? Но он не спрашивает, изучает губы, языком, немного шершавым, цепляет уголок рта, и в голове тихонько звенит. Что решишь? Кенма закрывает глаза, прислушивается к себе. И решить ничегошеньки не в состоянии. Потому что хорошо, потому что руки надежные и от нежных прикосновений, горло как петлей захлестывает. И под ребрами прорастает жадным желанием – еще, больше. Это вот физика, и Кенма идет у нее на поводу – трогает пальцами щеку с уже пробившейся щетиной. Волосы у виска перебирает – странно, у человека тут бы ухо было – обвести, нравится… А потом сознание догоняет физику, и Кенма замирает недоуменно – вот откуда такая уверенность, что если по уху, то обязательно понравится? Память тела? Кот не врет? Действительно были любовниками… почти? Кенма выдыхает решительно и тянется устроить финальное тестирование – какая разница, какие уши, человечьи или кошачьи? Куро под его прикосновения ухо подставляет, ежится от щекотных прикосновений - тепло, пальцы шершавые, трогают тёмные чувствительные волоски, заставляя дергаться. И приятно, да. Видно нет разницы, это ухо или другое, человеческое. Куро вздыхает хрипло, мурчать начинает непроизвольно. Всё-таки кошачьего в нем много, почеши и заурчит сразу. Он и на оклик порой реагирует басовитым мявом, сам того не замечая. Вот и сейчас, приятно. И хвостом Кенму обвить можно, притягивая ближе. Кенма вздыхает, и отстраняется немного, обрывая поцелуй. И понимает, что не будет против, если Куро сейчас продолжить решит. Но Куро покорно принимает его решение, хотя Кенма видит, как у него пальцы дрожат, когда он в покрывало вцепляется, до побелевших костяшек. Не позволяя себе прикоснуться. - Все равно не помню, - чуточку виновато признается Кенма, утыкаясь лбом в плечо неудерживающему его кошаку, - верю, понимаю, но не помню. Дай мне время, ладно? Я привыкну. Куро дыхание переводит, щекочет растрепавшиеся прядки выдохом. И кивает, кончиком хвоста пройдясь по спине Кенмы. Молчит, впитывая в себя родное тепло. И ведь разница казалось бы - ты обнимаешь или к тебе прикасаются, а совсем по-другому выходит. - Спасибо. И благодарность у него совсем другая, а потом опять начинается - у нас фильм закончился, другой хочешь? Все равно ночь свободная, а спать не хочется еще. Куро шумит, дурогонит и укладывается Кенме на колени, когда уже второй фильм на экране монитора начинается, а на тарелке новая пачка чипсов рассыпана. И ерзает Куро потешно, и урчит, если его по ушам гладить, как кота. Еще можно за хвост поймать, но Кенма стесняется, вроде как взрослый, какие игры? А потом Куро так и засыпает на этих теплых коленках, потому что попробуй не заснуть, если тепло и чешут и про фильм уже забыть можно, не очень-то и интересный попался. И Кенма кошака сталкивает потом, конечно, но от этого тоже уютно. Даже несмотря на то, что они пихаются, делят постель. Потому что спать все равно хочется, а за окном светать начинает. И засыпают они, наверное, впервые в обнимку и даже под одним одеялом - так теплее. И не страшно. Совсем. * Жизнь постепенно входит в привычную колею. На Куро все заживает и Акааши швы снимает, даже раньше чем планировал. И Бокуто за компанию припирается – а как же, пациент же проставляться должен. Он даже Кенму ухитряется втянуть в «пивной путч» как сам же метко характеризует спонтанную вечеринку. Кенма только диву дается – у него на кухне и целая толпа. Филин неуемный с котярой шумят, Акааши с улыбкой на них взирает терпеливо, и Кенма в углу пристроился с мобильником. Больше вид делает, по привычке, лениво гоняя унылый пасьянс вот уже полчаса как. Ему непривычно, но в целом скорее хорошо, так что он, провожая гостей, вполне себе искренне предлагает заходить еще. Бокуто Куро к себе на работу устраивает – руки у кошака не из задницы, а что уши и хвост, так их начальнику наплевать кто у него за станком стоит. Тем более зооморф и в ночную смену готов выходить, да и оформлять его не нужно – на налогах опять же, экономия. Правда на зарплате сэкономить не удается – и сам кошак ушлый попался и Бокуто мимо не прошел – как-никак мастер цеха, особо не поспоришь. Ну, да и не жалко, работает новичок быстро и качественно. Теперь Куро на работу уходит, когда Кенма ложится, а приходит аккурат к его завтраку. А то и подъему, бывает. Еще и посидеть какое-то время удается, а иногда и вытащить ленивого программиста погулять. Акааши, посмотрев на Кенму, крепко за него взялся – хоть и живешь по ночам, но здоровье гробить не дело. Вот Куро и заботится как может. А еще – тихой радостью под ключицами – Кенма теперь на поцелуи отвечает все охотнее, а то и сам первый тянется. Куро весело думает – а и пускай не вспомнит, заново полюбит. Он не сомневается почему-то. Для него с появлением работы мало что меняется. Зато в выходные можно с Кенмой посидеть, фильм посмотреть или просто поваляться. Куро ценит эти моменты, теперь новые собирает. Привычки узнает, готовит иногда всякое, хотя кулинар из него все ещё посредственный. Не Бокуто конечно – Котаро готовит, пальчики оближешь, хотя казалось бы филин и кухня - понятия несовместимые. Куро в общем-то пофиг, изыски от него не требуют, а самое простое вроде риса и омлета и самому сделать можно. Ему важнее, что Кенма на него все чаще смотрит. Ещё бы, Куро теперь щеголяет без футболки почти всегда, красуется. И ухмыляется довольно, ловя осторожные взгляды. Кенма ещё и касается. Когда впервые увидел татуировку под лопаткой слева и вовсе забыл отчужденность изображать. Потому что понял, потому что работа мастерская – порванная кожа, мышцы разъятые, осколки ребер – клеткой. И сердце в швах, заплатках металлических. И стальная пластина с логотипом «некома» красные буквы, черный кошачий силуэт. Кенма накрывает ладонью рисунок. Там где шестеренка, от которой весь этот странный механизм работает. С двумя иероглифами, которые можно прочитать «на износ» Упирается лбом в спину между лопаток, и молчит. Долго молчит. Куро его руку ловит, по пальцам гладит. А потом тащит в парикмахерскую неожиданно – сколько можно уже. И задыхается, глядя в светловолосый затылок потом, поднимаясь по лестнице. Потому что теперь вообще не отличишь, что это не его Кенма, другой, забывший. И срывается, едва захлопнув за собой дверь. Прижимает к стене, целует удивленно приоткрытый рот, ладонью по худому боку под распахнутой курткой ведет. И отшатывается – извини. Он готов на колени упасть, что угодно, лишь бы прощенье вымолить. И снова звоном в ушах. Потому что Кенма вместо ответа, вместо укора или обиды, ловит его за шею и к себе тянет. На носки приподнимается, чтоб поцеловать. И все недовольство у него в глазах, тем, что почему-то прекратил. И Куро к нему словно на аркане тащит. Поцелуи, ладони тёплые, табачная горечь на языке. Кажется, словно тонешь, водой вместо воздуха захлебываясь. Кажется, что мир с ума сошёл где-то рядом с ними. Куро оторваться не может, и улыбка у него пьяная и шальная. Куро поднимает Кенму под бедра, к стене притискивает, давая оказаться на одном уровне. И шепчет, задыхаясь, только одно. Раз за разом. - Кенма. Вместо ответа ему рот затыкают очередным поцелуем – потому что нефига. Кенма он и раньше таким был – раскачивался долго, зато потом пер как ледоход, ничем не остановить было. Кенма не думает – ему хорошо и уже почти не страшно. Не то гормоны запоздало в голову шибают, не то память вот так криво возвращается. Но он точно знает откуда-то, что Куро заурчит низко, вибрацией в поцелуй, если его за волосы на затылке потянуть и по загривку провести с нажимом. И проводит, и тянет. И за бедра ногами обхватывает, чувствуя, добротный стояк. И вместо того, чтоб смутиться, как сам от себя ждет, почему-то заводится еще сильнее. Трется похотливо, крепче вцепляясь в широкие плечи. Будто ему вместе с волосами какой ограничитель отрезали. Куро почти рычанием отзывается. И горло ему прихватывает пальцами, ключицы обводит, и вжимает Кенму в себя, жёсткой рукой по пояснице. И отталкивается от стены, делая шаг в сторону комнаты. На кровать свою ношу опускает бережно, и всем телом вжимается, горячим, тяжёлым. Так, что голова кругом и дыхание спирает. Куро помнит, что страшно может быть, и поцелуями отвлекает. Целоваться он всегда любил до одури, словно магнитом тянуло. И сейчас тянет. Куро задирает на Кенме футболку, ладонью по спине и оттягивает резинку штанов. Спортивных, красных, совсем, как их форма. И почему-то с этой деталью, словно кусок целый на место встаёт. Его Кенма, его. Забывший или нет, все равно его. Кенма скулит под лаской, ерзает нетерпеливо. Ему бы возмутиться, оттолкнуть зарвавшегося наглеца, а он только крепче ему в волосы вцепляется и бедра навстречу мозолистой ладони вскидывает. «Поцелуи, дрочка… ты настаивал на продолжении…» всплывают в памяти чужие слова, хриплым голосом с затаённой болью и нежностью. Если это вот так у них было тогда, то неудивительно, что настаивал. Он бы и сейчас… Кенма теряет мысль, захлебывается загустевшим воздухом, выгибается, почти вставая на лопатки. Стоном давится, от удовольствия, прошивающего вдоль позвоночника. Куро за ним следом, в несколько движений ладони срывается и целует немедленно. Потому что по-другому никак. И рядом валится, притискивая Кенму к боку. Совсем, как раньше. И думать у него не выходит. Вот нисколечки. В голове словно марево, мысли вялые, неоконченные крутятся. Например, о том, что в обуви залезать на кровать все же не стоило. И мороженое купленное растает в пакете, если его в морозилку не засунуть. Но Куро лень. Он вместо этого Кенму за ухом чесать принимается - заурчит или нет? Кенма сперва улыбается вяло и действительно пытается урчать, но быстро в себя приходит. И ему наконец становится стыдно и не по себе. Докатился, да? С малолетним зооморфом, даже кроссовки не сняв. Только при этом хорошо до одури и целоваться хочется, до дрожи. В итоге Кенма просто лежит, слушает как Куро мурлычет и ему хорошо. Только жарко немного. А Куро не только мурлычет, Куро ещё и целует, и носом о висок трется, и Кенму валяет, гладя по плечам. Хорошо Куро, а угрызения совести, как таковые, у него отсутствуют. Есть разве что хочется, и через какое-то время это пересиливает. Тогда Куро шуметь начинает с энтузиазмом, и Кенму с собой тянет, снимая таки опостылевшую обувь и приводя в порядок одежду. Мороженое к этому моменту превращается в сладкую кашицу, так что отправляется в морозилку застывать по новой. А Куро в итоге еду греет и урчит себе под нос что-то, потому что знает, Кенме опять подумать надо. А вот с выводами уже работать можно. И решать тогда все проблемы возникающие вместе. Кенма честно пытается думать, но получается в итоге как-то не очень. В голове пусто и редкие ленивые мысли – неповоротливые, как снулые карпы. Думать такие никакого толка. А еще состояние до сих пор странное – словно болеешь, но наоборот – сладкая истома и лень, что в голове, что в теле. Он сидит, подтянув колено к подбородку и украдкой, из-под ресниц наблюдает за снующим по кухне котом. Его хочется не то снова в постель волочь – хорош ведь, зар-раза; не то сковородкой оглоушить. Потому что нефига так лыбиться самодовольно и счастливо. То же мне, победитель по жизни. Но на самом деле лень и то и другое, и к тому же жрать охота. Так что Кенма сидит, смотрит, и пытается хоть как-то в голове порядок навести. Ну, или точнее видимость создает, наведения порядка. Потому что думать всерьез тоже лениво. Куро еду выставляет на стол, к Кенме подталкивает и сам садится рядом, устроив хвост у него на бедре. Случайно словно. И есть предлагает, у них сегодня омлет снова. В холодильнике карри, правда, есть, но Куро уверен - целоваться после него совсем не так. А уж в том, что они целоваться будут, уверенность у него такая, с Токийскую башню размером. Кенма, если бы знал, эту его уверенность пошатнул. Но он не знает – в кои-то веки, все внимание на еду. Куро ухмыляется почти неприкрыто – а то ж, на тарелке ни крошки не осталось. И мысли о пользе секса для организма некоторого программиста у него на морде аршинными буквами написаны. Вместе с предвкушением. Кенма его хмурым взглядом награждает, вместо благодарности, и идет заваривать чай. И пирога кусок себе из холодильника достает. Действительно, оголодал как-то подозрительно. Куро за ним наблюдает изучающе, взгляд у него темный и тяжёлый. И пойми ещё, что там кроме секса у него в голове. Впрочем, и этот вопрос быстро решается - не зря же Куро сидит с видом, словно судьбу мира обдумывает. - Слишком быстро? - спрашивает он, наливая себе чай, и хвостом дергает непонятно, не то просто, не то нервничает. - Слишком негигиенично, - огрызается Кенма, - с порога не разуваясь в постель. И отходит к окну. Прикуривает, но после пары затяжек кладет сигарету в прорезь пепельницы и просто прихлебывает чай. И наблюдает как струйки дыма прихотливо извиваются, поднимаясь к потолку. Ему нравится на дым смотреть, он наверное, в какой-то мере потому и курит – помогает мысли упорядочить и все лишнее из головы выкинуть. А сейчас там лишнего – ой много. Когда сигарета дотлевает, а чай в чашке заканчивается, он не оборачиваясь, кивает: - Вроде того. И оставив чашку на подоконнике, уходит к компу. Куро за ним не идет. Он пьёт мелкими глотками, не чувствуя вкуса, и внутри у него ликование пополам с предвкушением. Значит, потом да, подождать еще немного надо. И Кенма сам признался, это дорогого стоило. Доверяет? Куро хочется надеяться, что да, с каждый разом все больше. Но он молчит, хотя глянь сейчас на его глупую ухмылку, все и так понятно станет. Вместо этого Куро кухню в порядок приводит и идёт в комнату - постель перестелить. Негигиенично, да? Скажи ему кто раньше, что он на такое внимание обращать будет, первым бы поржал. Ан нет, теперь хозяюшка почти. Куро в общем-то пофиг. Все равно обычно обоим лень уборкой заниматься. Пока совсем уж не припрет. А так можно и сделать. И в душ сходить после. И чаю ещё Кенме к компьютеру притащить, не забыв в макушку чмокнуть - опять работы куча, на всю ночь. А самому завалиться на кровать, играя на мобильном или смотря фильм. Тоже неплохо, верно? Их такое сосуществование точно устраивает. Кенма молчит, погрузившись в работу. Но нет-нет, а скосит глаз на валяющегося на кровати кота. Удобно получается, он как раз слева, где глаз нормально видит. А работа как раз – не бей лежачего, отвлекаться можно запросто. Так что Кенма привычно прописывает код и неторопливо размышляет. О том, что понравилось, о том, что глупо теперь упираться и застенчивую первоклассницу изображать. И о том, что еще между ними может быть, и как к этому относиться. С моралью у Кенмы сложные отношения. Ему с одной стороны важно мнение социума, и потому он с ним старается контактировать по минимуму – так и не сумев из себя выковырять родительское «что о тебе люди подумают». А с другой, ему глубоко пофигу, если не видит никто. У него только одна оценка – эгоистичная донельзя – свое нравится или не нравится. Вот с Куро ему понравилось. Значит надо окончательно привыкнуть и продолжить. Куро в отличие от него не думает совсем и скоро спать укладывается, повернувшись к компьютеру лицом. Он любит за Кенмой наблюдать, пока тот выбивает на клавиатуре новые позиции, данные и библиотеки. Иногда Козуме задумывается, костяшками по губам водит, иногда фыркает чему-то своему. Он неуловимо меняется за работой, и такого его Куро тоже любит. Очень редко Кенма даже про забавные случаи из работы рассказывает. Некоторые понятны только для программистов, у некоторых результат забавный - типа меню с разумом нпс, которое следить начинает на указанной территории вместо того, чтобы в игру впускать. Куро фыркает своим мыслям и так и засыпает. И урчит что-то, когда Кенма рядом укладывается и ему даже уши чешет. Тецуро лыбится во сне, получает тычок в нос и любовника к себе притягивает - хоть и бухтит, но засыпает в обнимку. Тепло так. А он такой, мерзляка... * Куро задумчиво смотрит в светлый затылок и барабанит по подлокотнику кресла. На самом деле причина для задумчивости у него одна. И сидит она, уткнувшись в работу по самые уши. Проблема заключалась в том, что обниматься Кенма не любил. И тискать себя тоже не давал лишний раз. Сидеть под боком - запросто, если настроение соответствует, а вот попробуй за плечи обнять или на колени притянуть - сразу сопротивление. Сначала Куро думал, что причина в излишней быстроте. Кенма сам же говорил, ему привыкнуть стоит. Но почему-то с прикосновениями результат не менялся совершенно. Да он и на простой жест - к себе поманить или объятья распахнуть, чтобы рядом посидеть - никак не реагировал! Не нравится или же Куро делает что-то не так? Кенма ёжится, чувствуя на себе пристальный изучающий взгляд. Сегодня, точнее завтра, у Куро выходной, так что он вместо того, чтобы завалиться спать, устроился в кресле с истинно кошачьей способностью, где угодно устроиться с комфортом. Вон, с одного подлокотника хвост свисает, на другое он ногу закинул. Кошак. Кенма вздыхает и думает, попросить, что ли кофе сварить? Чего он уставился то? Скоро дырку проглядит. Еще и как назло, работа не работа а одно издевательство – нудные однообразные коды ни о чем. Можно полчаса поковыряться и потом их автоматически по местам распихать, склепав программку, а можно, вот как он сейчас – левой пяткой по одному вставлять. Работать и так лень, а тут еще Куро пялится. Причем ощутимо так. - В чем дело? – терпение у программиста короткое, ему проще сходу спросить, чем догадки строить. Тем более у кота в голове не извилины, а лабиринт какой-то – то выводы сделает – хоть стой хоть падай, то ни с того ни с сего что-нибудь ляпнет. У него в общем-то и сейчас вывод такой, что резко мозги набекрень становятся. Потому что Куро хвостом дергает и не то спрашивает, не то обвиняет. - Почему ты обниматься не любишь? Кенма глаза таращит и на стуле к нему полностью разворачивается. - С чего ты взял? – выпаливает резко и недовольно. Не любит он, когда за него такие выводы делают. К тому же обниматься ему нравится, просто Куро не обнимает, а тискает. Так что дышать тяжело и чувствуешь себя плюшевой игрушкой, глупо как-то. Куро снова хвостом дергает. И ухом ведёт в сторону. - Потому что ты уходишь тут же, стоит попытаться. И если я предлагаю вместе побыть, не реагируешь, - бурчит он немного обиженно и на кресле опять скручивается по-кошачьи, никак не реагируя на подозрительный скрип. Кенма жует губу, обдумывая поступившую информацию. И как бы посподручнее Куро объяснить разницу между тискать и обнимать. В итоге останавливается на наиболее легком участке задачи и спрашивает: - С чего ты взял, что не реагирую, ты не предлагал… И насупливается, горбится заранее, готовясь чуть что уйти в себя и замкнуться, не отвечая и уткнувшись в компьютер. Он всегда так делает, если ему не нравится куда разговор зашел, Куро в курсе. Куро вздыхает и ерошит пятерней волосы. Они и так дыбом, а теперь совсем воронье гнездо выходит. Не предлагал? Тецуро на этой мысли спотыкается. Почему не предлагал? Нет, он обычно жестами обходился, конечно, но... Стоп. - Вслух не предлагал? - интересуется он у Кенмы, разводя в стороны руки. - А как еще? – Кенма смотрит недовольно сквозь упавшие волосы, он еще не привык, что они теперь в хвост не собираются и в лицо все время лезут. Но Куро нравится, так что пусть их. Он всегда как пострижется, так сперва мешают. - Жестами, - Куро снова показательно руки разводит, а потом манит пальцем. И на реакцию смотрит. Отсутствующую, понятное дело. - Извини, - кошак опять себе голову чешет. И уши опускает. - Не подумал. А если вслух, тогда будешь обниматься? - уточняет на всякий случай. А то сейчас ещё окажется, что совсем нельзя. - Я учту, что эти телодвижения означают, - кивает Кенма. И не спешит идти «обниматься», обдумывает, как бы свою мысль посподручнее объяснить. Все-таки он не мастер на слова. В итоге так и не придумав как сказать, встает и со вздохом подходит к креслу, смотрит выжидающе, мол, и дальше что? Куро из своего клубка мгновенно разворачивается, спуская ноги на пол, и Кенму боком к себе на колени затаскивает. В плечо утыкается и руками за пояс обхватывает. - Так нормально? - спрашивает, а у самого лыба до ушей - тепло, запах корицы и яблока, и настроение поднимается, хо-ро-шо! Кенма прислушивается к ощущениям, кивает, скорее самому себе, и осторожно трогает ухо. Ухо большое, треугольное, поросшее плотной и глянцевой черной шерстью. Сверху шерсть удлиняется и торчит стрелкой-кисточкой – смешно. Если по этой кисточке пальцами провести, то ухо начнет дергаться. Кенма обводит край уха, обрисовывает разрыв, чуть выше средней части, пересчитывает сережки-колечки – три штуки. В другом ухе они тоже есть, он знает. Но там колечко одно, зато два шипа торчат и простой металлический шарик чуть повыше. Куро почему-то пирсинг кажется крутым, у него и сосок проколот, левый. Кенма как-то поинтересовался, зачем, но кот только отмахнулся – прикольно же. Кенма гладит основание уха – тут шерстка особенно мягкая, а Куро сразу урчать начинает – и думает, насколько вот этот котоухий похож на того, который был его другом до аварии? Нет, он уже не сомневается, что это один и тот же Куро, но ему интересно, как эти семь лет на него повлияли? Не мог же он не измениться, правильно? Но мысли эти так, фоном, больше он увлечен своими ощущениями – теплом, урчанием, дыханием в шею. От Куро, если о таком спросить, ответа не получишь. Он не думает и не вспоминает, что было. Было да. Теперь нет. У него настоящее в приоритете. И Кенма. А он Кенмой остаётся в любом виде. Вот и сейчас, кто из них ещё кот любопытный. Куро урчит, и ему смешно немного, вспоминается, как Кенма раньше стеснялся ему уши гладить и хвоста касаться. А сейчас даже дернуть за него может, привлекая внимание. Кенма у Тецуро классный. Любимый. А уж если обнимать даёт... Куро утыкается ему в шею, по ключице губами ведёт в вороте растянутой футболки. Это не приглашение даже, так, нужно просто. Он без этих прикосновений жить не может. Он без Кенмы и не живет. И эта надобность немедленно выливается в тисканье и урчание довольное. Кенма же хороший, теплый, и пахнет от него здорово. Кошачья сущность этот запах любит, тащится, как от валерьянки - проверял. Куро он такой, экспериментатор. Любопытный. Ну вот, началось! Кенма напрягается, упирается ладонями в широкие плечи в попытке отпихнуть и вырваться. Он не представляет как объяснить обнаглевшему кошаку разницу между обнимать и вот этим, так что проще вырваться, благо Куро никогда его не пытается силой удержать и сбежать за комп. Тецуро и сейчас не пытается, только как-то никнет разом и бухтеть начинает. - А сейчас-то что не так? - интересуется он, ослабляя хватку. - Или... тискать нельзя, обнимать можно? - после раздумья уточняет, успокаивающе водя по спине теплой ладонью. - Вроде того, - Кенма чуточку расслабляется, опускает голову, занавешиваясь волосами. Неужели глупый кот поймет и перестанет? И снова интересно – а раньше оно как было? Так же? Иначе? Может Кенма терпел, будучи младше? Он обнимает Куро за шею и пытается вспомнить. Иногда ему кажется, что он почти помнит некоторые моменты. Во всяком случае тот инцидент с разбитой коленкой точно. Как пыхтел и в итоге пообещал неделю провести без psp. Но вот были ли сложности с тисканьем, остается загадкой. Так что в итоге Кенма ерзает, сопит, но все же спрашивает: - А раньше с этим как было? – и надеется, что кот его идиотски сформулированный вопрос поймет. Куро немного смущенно ушами дергает и хвостом по бедру Кенме проводит. Вспоминает, что у них было. Тот Кенма тоже не слишком любил, когда тискают. Он иногда, под настроение мог прийти обниматься, а в основном не стремился к тесному контакту. Но и не вырывался, если вдруг Куро приспичило обниматься. - Никак. Не любил ты это. Кенма кивает и тянет Куро за ухо. Может даже немножко больно, но за дело ведь. - Тогда нафига? Ухо дергается недовольно, кошак морщится и кончиком хвоста начинает по бедру Кенме стучать. А что скажешь? Да, тискал. Да, хотелось до одури прикоснуться. Хотя бы так. Он же кот, ему можно. Дурацкое оправдание. - Я без этого не могу, - совсем тихо отвечает зооморф и голову опускает. - Извини. Нет, не сможет он объяснить. Кенма не поймет, у него другие приоритеты. - Рефлекторное действие? – уточняет Кенма с убийственной серьезностью, - как котята топчутся? Куро совсем ушами никнет, и сказать ему нечего. Вроде Кенма и прав – кот он кот и есть, но он-то помнит, что и раньше, пока котом не был, ему все хотелось прижать поближе, носом в волосы, или в шею зарыться. И тискать. Потому что Кенма такой, Куро даже слова правильного не знает, но тискать хочется. - Может тебе купить плюшевую игрушку? - на полном серьезе интересуется программист, озабоченный сохранением благополучия и собственного комфорта. - Нет! - Куро от такого предложения мгновенно всю шерсть дыбом ставит. И плевать, что той шерсти нет. А потом сникает заново. - Не поможет, - отвечает коротко. Не говорить же, что ему кроме Кенмы никого и не надо. Это раньше держаться можно было, еще когда он кошаком приблудным шатался, но сейчас, заполучив в руки Кенму — настоящего, живого, черт возьми! - заменить на что-то иное его... сила воли пасовала сразу. Это потребность — да, дурная, эгоистичная, но потребность. Куро без Кенмы никак. Наверное, выгони тот его сейчас, Тецуро, не раздумывая, ушел бы топиться. Или задание взял самое опасное и под пулю бы полез. Или... Вариантов много, а за грудиной опять дыра. И трясина булькает на дне. «Нет уж», - Куро головой мотает и утыкается Кенме под подбородок. - «Хватит. Один раз помирал — не понравилось» Кенма пожимает плечами – по его мнению очень логично, если Куро надо, а Кенме не нравится, придумать какой-нибудь способ. И чего кошака так перекосило? Боится, что его погонят за привычку тискать? Кенма хмыкает, но молчит. Молчит о том, что никуда уже не погонит. Что привык, что засыпает плохо, если Куро рядом нет, Что одному тоскливо стало. Впрочем, кошак драный помнить должен, как он тогда его по всему району искал. И вроде бы надо встать и уйти к компу, хотя бы в воспитательных целях. И вроде даже работа ждет, недоделанная. Но Кенма сидит. Не тискает ведь. Обнимает тепло, по спине поглаживает. И что вот с ним таким делать? А Куро словно чувствует, интуиция у кошака та еще, поистине кошачья. Поэтому он отстраняется немного, в лицо смотрит, целует в подбородок и предлагает. - Кофе? И опять за работу? Конечно, вариант пойти в кровать валяться ему предпочтительнее, но с работой любовник шутить не любит, а Тецуро его так ни разу и не удалось уговорить, если над душой висят недоделки. Кенма с облегчением кивает и не очень-то охотно сползает с насиженных колен. Еще и чмокает наглеца в основание уха. Он конечно не признается ни за что, но его невероятно прут эти треугольные кошачьи уши. Видимо тоже детство в заднице играет. А уж если решиться, и сцапать их за кончики, и в стороны потянуть, чтоб у Куро сразу глупое лицо и уши вразлет, то и вовсе настроение поднимается. Но он на это редко решается, только когда совсем уж дурогонить на пару начинают. А это у них редко. Куро старается себя паинькой вести, а Кенма бы иногда не против, но как-то не солидно. В итоге он курит у раскрытого окна, Куро насвистывая воюет с кофеваркой, и в целом все хорошо и уютно. А за окном теплая летняя ночь и фонари. * Сначала Куро собирается отказаться. Посиделки он не любит особо, но когда энтузиазму филина удается помешать? Все равно пятница, рабочий день закончился, иногда и отдыхать надо, бро! - голосит привычно Бокуто и по плечу друга хлопает. А потом тащит всю компанию в ближайший бар. Куро предупреждает Кенму заранее — вернусь позже, не унывай. Ответа нет, но Тецуро в курсе, что писать смски Козуме не любит. А потом и не до того. Куро возвращается домой во втором часу ночи. Бокуто провожает его до остановки, шумит и идет к себе, говорит, его Кейджи ждет. Куро не ждут, но Тецуро сейчас не в том состоянии, чтобы рассуждать. Идеальное, кошачье зрение подводит, и мир плывет. Звук тоже доходит с трудом, и попасть ключом в замок зооморфу удается только с третьего раза. Куро стягивает обувь, принюхивается. Запахи сейчас острее — табак, курил много, тонкая нотка кофе с молоком и знакомая корица с яблоком. Кенма. Кошак лыбится по-дурному и идет к смежной двери, заглядывает в комнату, с умилением взирая на светлый затылок, и мяукает басовит, привлекая внимание. Опять кошачье верх взяло. Кенма чуть поворачивает голову, показывая, что услышал, но особо отвлекаться не стремится. Хотя на третий мяв все же поворачивается. И смотрит внимательно и немного осуждающе. Потому что Куро стоит в дверях, покачиваясь, и улыбка у него до ушей. И сейчас он как никогда на кошака похож. Просто до невозможности. Кенма даже не возьмется объяснить чем, просто похож и все. И ему интересно немного, Куро в прошлом тоже такой был, если выпьет? Хотя откуда, старшеклассники, вряд ли что-то крепкое пили. Относительно команды он помнит совместные посиделки, но алкоголя там точно не присутствовало. Хотя Льву, допустим, Или Торе, и алкоголя не надо было, чтоб дебоширить. Куро ему улыбается довольно, ухом ведёт и идёт к столу. Это видно кошачья такая особенность - перетекать с места на место. И хвостом помахивать в такт. Да, точно кошачья. Потому что у самого кресла Тецуро опускается на корточки и подставляет голову. Ещё и руку чужую себе на уши опускает, чтобы точно сомнений не было - чеши. Кенма, слегка обалдевший от такого непривычного поведения, принимается покорно чесать. Наблюдая, как Куро устраивается удобнее, укладывая голову ему на колени. И урчит так, что все кресло вибрирует. И руку башкой кудлатой подталкивает, стоит чесать прекратить. Кенма и чешет. Ему уже интересно, а дальше что? Куро урчит. А потом отстраняется резко и бросает на Кенму взгляд из-под ресниц. Тёмный, непонятный. И о ладонь трется, щекочет выдохами кожу. А потом прикусывает. И языком шершавым по пальцам щекотно. Это тоже кошачье - внимание привлекать и хозяина грызть. Ласково. -Алкашня, - констатирует Кенма, которому не по себе чуточку, от такого проявления внимания, - вы там что, валерьянку пили, что ли? Ему хочется странного, но стыдно ужасно, и он думает, что надо эту пьянь спихнуть и погнать в ванну, а потом спать. Но почему-то все медлит, и смотрит в темную макушку на коленях, и дышит мелко, и сглатывает часто. Куро ухом дергает, снова смотрит. Почти пугающе. Клыки у кота острые, в глазах огоньки. А руки ласковые. И урчание вибрацией. Тецуро не думает, он щекой трется о бедро любовника, голову поворачивает, утыкаясь лицом в пах, запах втягивает. И смотрит. Снова. Словно спрашивает - хочешь? Наверное, ответ какой-то он видит, потому что за пояс штанов берётся и деловито стягивает их ниже, давая себе доступ. Кенме бы возмутиться, только голоса нет. А Куро лыбится - бессмысленно немного - и в рот берет. Так что уже ни возмутиться, ни хоть слово сказать – горло как удавкой схвачено – только дышать, судорожно ловя воздух пересохшим ртом. Потому что язык горячий, шершавый чуточку, потому что урчит, и от этой вибрации удовольствием по позвоночнику, потому что клыки в опасной близости, и от этого еще острее возбуждение. Кенма не думая сжимает пальцы на жестких волосах, всхлипывает и кончает почти сразу. Ему стыдно и хорошо одновременно. И совершенно непонятно, что теперь делать то? А делать ничего и не надо. Куро опускает ладонь себе на пах, вытягивается зримо, лопатки сводит и отзывается стоном. А потом спокойно Кенме уши подставляет - чеши. Угрызений совести у него точно никаких. И улыбка шалая, довольная. - Вкусно, - слышно в урчании, если прислушаться, и опять в лицо, словно кипятком плеснули, хотя тебе двадцать пять. И вроде как не положено смущаться из-за такой ерунды. Ерунды ли? Кенма вздыхает и укоризненно смотрит на наглого кота, устроившегося у него на коленях. Ну и что с ним делать? Пришел, учинил тут черти что и теперь дрыхнет, как ни в чем не бывало. Кенма вздыхает и возвращаться к работе у него никакого желания нет. Так что он еще несколько минут сидит, потом спихивает спящего наглеца с коленей и собирается пойти себе чаю налить. Куро совершенно спокойно устраивается клубком на полу, и Кенма, не совладав с угрызениями совести, зачем-то приносит плед и накрывает это пьяное недоразумение. И только потом идет за чаем. Куро на его манипуляции не реагирует. Свернулся, хвост под себя поджал и дрыхнет. За ночь он несколько раз положение меняет, то повернется, прислонившись к ногам Кенмы, то вытянется, плед закрутив вокруг пояса, то опять клубком свернется, норовя ухватить во сне за ногу. А утром он просыпается, когда Кенма уже лег, и самочувствие у него не очень. Если честно, так погано ему давно не было. С похмельем Куро знаком – было дело пил и не раз. Но обосновавшись у Кенмы бросил. А сейчас все последствия на лицо. Тецуро недоуменно трет лицо, шипит, удерживая словно на десяток кусочков раскалывающуюся голову, и щурится, рассматривая обстановку. Домой он дошёл, уже хорошо. А вот дальше память пасует. Чернота, словно в колодец рухнул. Куро ежится от нехорошего предчувствия и осматривается снова - он же ничего... плохого не делал? Ответов нет, и Тецуро тяжело поднимается, в недоумении глядя на плед на полу и потом оглядываясь на спящего любовника. Кенма его укрыл что ли? Впрочем, спросить все равно никак. Куро ушами ведёт и тащится на кухню. Лекарство, много воды, душ и еда - прекрасный план для похмельного организма. И дальше спать. Это Куро решает после еды и идёт укладываться, стараясь Кенму не разбудить. Хотя тот привык – уже не просыпается, а раньше шевельнуться стоило, сразу на недовольный взгляд натыкаешься. Сначала Куро и правда спит. А вот потом начинается мука. Потому что спать уже не лезет, шуметь нельзя, а делать нечего. Тецуро скучно, и он принимается читать, валяясь на полу и то и дело наведываясь к холодильнику. А когда и это надоедает, выходит за продуктами – после его похмельных визитов в холодильнике ни крошки не осталось, словно толпа голодающих напала, а не один зооморф. И страшно до сих пор - вдруг правда что-то натворил или сказал. Но Кенма же не выгнал, - здраво рассуждает Тецуро возле холодильников с готовым бенто. И спит себе спокойно, - уговаривает себя Куро на кассе, расплачиваясь за покупки. Даже пледом укрыл! Только это почему-то не успокаивает. Кенма просыпается от хлопка входной двери и в первые секунды решает, что Куро с работы вернулся. Но через пару минут, до него доходит, что еще слишком рано, и что кот на кухню шурша пакетами направляется. А потом он видит валяющийся на полу плед и наконец вспоминает вчерашний вечер. И потолок разглядывает с преувеличенным интересом, не очень-то понимая, как себя теперь вести. А Куро как чует, немедленно в комнату заглядывает и лыбится. Потому что такой он, этот Куро, при любой ситуации лицо держит, даже если скребет по душе кошачье с надрывом. - Утро? - интересуется насмешливо немного и предлагает. - Завтракать будешь? Он, в принципе знает, что Кенма по утрам - его утрам, конечно - завтракать не особо, но с Куро по-другому не получается. Да и спрашивает зооморф больше для проформы - он уже сунул бенто в микроволновку. Так что и Кенма ничего не говорит, он о привычках кошака знает. И вообще молчит, хотя это тоже привычно - утро же - а у Куро на душе опять гадостно. Так что к концу завтрака он не выдерживает. - Кенма, я вчера странного ничего не делал? Кенма пожимает плечами философски, мол, что странным считать в твоем случае. Забирает кружку с подставки кофеварки – завтрак он едва на половину осилил – и пересаживается с ней к подоконнику, курить. Затягивается, ловит виноватый жалобный взгляд и наконец решает сжалиться. - Пьяный пришел, чесать тебя требовал, минет мне сделал, спать на полу завалился и душ проигнорировал, - по пунктам перечисляет программист вчерашнее поведение кота, не видя в нем в принципе ничего предосудительного. Ну, мало ли, кот же, захотелось ему на полу спать. Пусть его. Куро удивленно смаргивает и озадаченно чешет затылок. И все? Облегчением накатывает - а он себе уже ужасов надумал... - Повторить? - уточняет вместо положенных в общем-то извинений и выразительно облизывается. Кошак потому что. Наглый. - А печень выдержит? – ехидничает Кенма, у которого и без того характер не сахарный, а уж по утрам и вовсе лучше не трогать, - или так понравилось похмелье? Он конечно ерничает, но помнит, что Акааши говорил – алкоголь для зооморфов вреден, у них недостаточно ферментов, которые его перерабатывают, или что-то в таком духе. Поэтому они и пьянеют быстрее и похмелье у них тяжелее. То-то Куро полдня маялся, поспать нормально не давал. Куро фыркает. Все он понимает, а пить... нет уж, пить он не намерен. Похмелье - не самая приятная штука. - Минет я тебе могу и трезвым сделать, - скалится зооморф насмешливо и в свою кружку утыкается. - Извращенец озабоченный, - насмешливо констатирует Кенма и сквозь завитки дыма изучает всклокоченную макушку и широкие черные уши с кисточками. И думает, что уж точно не будет против, если Куро решит повторить. И даже немного о том, что может быть об этом сказать стоит. Но сказать смущательно, и к тому же он уверен, что Куро и без того знает, что ему нравится. И интересно немного еще, а в том прошлом, где они вместе были и которое Кенма все еще почти не помнит, у них подобное было? Но как спрашивать непонятно, так что Кенма просто тушить окурок в пепельнице и, вздохнув, допивает последний глоток кофе из кружки. Куро на это заявление только фыркает, свой чай допивает, кружку на стол ставит и Кенму осматривает беззастенчиво. Ему хорошо, Кенма рядом, от похмелья и следа не осталось - что еще нужно для хорошего вечера? Неприличий разве что. Вот Куро и смотрит провокационно, хотя у него это состояние естественное, а у Кенмы работа, он помнит. Поэтому и не лезет, а вместо этого посуду сгружает в раковину и идет в комнату, с ногами устраиваясь в кресле и свесив с подлокотника хвост. Любит Куро за любовником наблюдать, вот и пользуется любой возможностью. А минет... и до минета дойдет. Иначе Куро себе не простит, что все самое важное позабыть успел. Из-за выпивки. Нет уж, - зооморф усмехается плотоядно. - Никакого алкоголя. Кенма лучше. * Что все не очень хорошо, Кенма понимает еще вечером, после очередной вынужденной поездки в офис по ярким солнечным улицам. Голова тяжелая, в глаза словно песка насыпали, и вообще состояние так себе. В итоге он выпивает таблетку аспирина и ложится пораньше, удивляя еще толком не проснувшегося на работу Куро. Посплю и пройдет, убеждает себя программист, но надежды не оправдываются – его будит шум на кухне – кот уже вернулся, а он все еще спит. Кенма пытается открыть глаза и понимает, что не может. Паника накатывает мгновенно, и он судорожно сжимается в комок под одеялом, содрогаясь от ужаса и хватаясь за лицо руками. Спустя пару ударов сердца становится немного, но легче – озноб подсказывает – пересвет, снова воспалились глаза, ничего страшного. И Кенма снова может дышать почти нормально. Куро шуршит себе на кухне, ухом ведёт, прислушиваясь. Что-то не так. И это самое что-то ему не нравится. Кенма редко спит так долго, он обычно сидит за компьютером к моменту, как Куро возвращается. Иногда встречать выходит даже, но это уж совсем праздник. Тецуро опять прислушивается. Нет, он заглянул, увидел светлую макушку под одеялом - значит, на месте. Но... Кошачье воет и скребет за грудиной с противным мявом. С утра тоже было странно, Кенма раньше спать улегся, но это ещё понять можно - устал, работы много было, ещё эта поездка его по работе, днем, даже встал пораньше... Ладно уж, сегодня пятница, целых два выходных, Кенму тоже трогать не будут. Наверное. Иногда у Куро стойкое желание выключить компьютер и Козуме к кровати привязать. Но разве поможет? - Кенма? - Куро в комнату заглядывает, поддавшись нехорошим предчувствиям и бросив пакеты, прислушивается, поворачивая уши, как локаторы. - Ты чего? - над постелью нависает и очень уж ему не нравится, что пахнет от Кенмы не привычными яблоками и корицей, а болезнью. Кенма буркает что-то неразборчивое и все никак не отнимает руки от лица. Так хреново ему давно не было – ресницы слеплены загустевшим гноем намертво и под веками саднит так, словно перца сыпанули. - Кенма? - Куро тревожится уже всерьез и тянет осторожно с любовника одеяло. Что? Смотрит на съежившегося Козуме, на его ладони у лица, отнимает руку осторожно. И ругается – коротко и грубо - поднимая Кенму на руки. О такой заразе, как конъюнктивит он слышал, но самому сталкиваться приходилось разве что в прошлой своей жизни мальчишкой. Дурацкая болезнь. Куро не включает в ванной свет, так, и из коридора хватит с его-то зрением, сажает Кенму на стиральную машинку, притулившуюся в углу, включает воду, смачивает полотенце. Сначала убрать гной. - Сейчас все исправим, не кипешуй, - Куро говорит спокойно, даже насмешливо, прикладывая влажную ткань к лицу любовника. Кенма молча прижимает ладони поверх его рук и испытывает постыдное облегчение и желание скулить. Хорошо что Куро есть. Вот уже который раз – Кенма же болезненный и слабый – он за ним ухаживает больным. И остается только вздохнуть и привалиться плечом, чувствуя тепло, и скорее из вредности характера буркнуть «осторожнее» потому что, при всей своей грубоватости, Куро бережен и заботлив. Куро в его бухтение и не вслушивается, чувствует, как обмякают напряженные плечи под ладонью, и улыбается, утыкаясь в макушку носом, дыханием щекочет спутанные прядки. И опять полотенце мочит, пока им не удается привести все в порядок. И даже слипшиеся ресницы поддаются. Куро накрывает чужие глаза ладонью, помнит, что свет режет и больно, гладит кончиками пальцев Кенму по виску. - Сейчас закапаем, поешь и будешь себе валяться. Никакого компьютера и работы, - говорит он вроде строго, а забота в голосе и ласка. И помнит ведь, что в аптечке правда капли есть. Куро последнее время главный поставщик лекарств, сам он и не болеет почти, но считает, что дома запас должен быть обязательно. Кенма покорно кивает, сползает с импровизированного насеста, и долго умывается теплой водой, разбрызгивая капли. Глазам становится полегче. И он берет у Куро флакончик, запрокидывая голову, капает голубоватую жидкость. Глаза снова начинает жечь и Кенма жмурится, прижимая к лицу полотенце. А потом наступает резкое облегчение. Куро конвоирует его на кухню, то и дело целуя в макушку, и шуршит-звенит чем-то, пока Кенма сидит, с ногами забравшись на стул и закрыв глаза. Ему интересно на слух пытаться понять, что кот делает? Куро за ним наблюдает исподтишка, рассказывает о том, что на работе творится, хотя по сути что там быть может - станок да работа, но у Тецуро почему-то каждый раз целый ворох историй. И про кошку в цеху, которая его хвост за игрушку принимает, и про Бокуто, который заснуть умудрился в столовой, и еще много разного. Как раз удобно - отвлек, а тут и еда подоспела. - Сегодня в меню еда, - торжественно извещает Куро и выставляет тарелки. Мисо, рис, салат и чай с пирогом на десерт - вот их нехитрый ужин. И завтрак, по совместительству. Кенма приоткрывает один глаз осторожно, принюхивается к еде. Зрение его пока подводит, да и глаза отекшие приоткрываются только узенькой щелочкой, толком ничего и не разглядишь. Но тарелку он видит и мимо ложки не промахивается. Еда немного примиряет с реальностью, уже не так знобит и голова почему-то прошла. А уж чай и вовсе делает жизнь прекрасной. Так что Кенма отставляет чашку в куда более приятном настроение, чем был. Буркает невнятное «Спасибо» - почему-то ему до сих пор сложно благодарить за заботу – и возвращается в постель. В конце концов, он точно знает, сейчас Куро ополоснет посуду, сходит в душ и приползет его греть. И урчать. И как бы он не делал мрачное лицо, от ожидания тепло. Куро и вправду приползает. Устраивается рядом, урчит и утыкается носом в светлую макушку. Он горячий, хвостом Кенме по спине проходится, и хорошо ему, что не отталкивают. С Кенмой порой не понять, что там происходит у того в голове, но вот такого Козуме, спокойного и ласкового Куро любит больше всего. Горчит, конечно, что это из-за болезни, но с каждым разом Кенма все спокойнее реагирует. А Куро больше ничего и не надо. И тискать он больше его не тискает, обещал же. Кенма тоже стал отзывчивее, уже не отодвигается и не съеживается, если его обнять, а когда болеет и вовсе покладистый и почти ласковый. Вот и сейчас устроился на плече, прижался – греется. И хорошо ему. Ну, насколько может быть хорошо, когда болеешь. - Ложись к стене, - шепотом предлагает он Куро и голову наклоняет, утыкается лбом в плечо. Ему-то ночью еще вставать. Не к компу так к аптечке. Куро кивает согласно, но прямо сейчас ему не хочется. Он вместо этого Кенму по спине гладит, проходится пальцами между лопаток и до поясницы. Как раз до места, где мог бы хвост начинаться. Конечно, хвоста у Козуме нет, но почему-то представить его несложно. Длинный, пепельно-золотистый, с черным, закопченным кончиком. И уши. Большие, как у барханной кошки. - Тебе бы пошел хвост, - сообщает Куро в пространство и снова гладить принимается. Кенма хмыкает ему в шею и плечом дергает. - А уши? – ему в общем-то не очень интересно, но разговаривать с Куро нравится, а вот о чем, не понятно. Да и не мастак он, особенно если первым заговорить надо. Ему и поддерживать то разговор сложно зачастую. Так что сейчас он старается как может, потому что спать пока не тянет, а к компу не уйдешь с такими глазами. - И уши, - Куро смеется. - Прикольно же, гладить можно. И за хвост дергать тоже. И кусаться с такими-то клыками, - зооморф скалится привычно и тему меняет, про игру начинает расспрашивать, над которой Кенма последнее время корпеет ночами. Кенма сперва неохотно отвечает, односложно, но потом втягивается, начинает с увлечением рассказывать. И спохватывается, Разве коту интересно слушать о его заморочках рабочих? Да ему что индийский код, что пропись на ассемблере, все едино. Кенма не понимает, почему Куро его все время расспрашивает. Вот и сейчас замолкает опять, и устал и смысл говорить то? Куро его слушает, утыкается в макушку и прислушивается к хрипловатому голосу. И спрашивает. То про схемы адресации удобные, то про сам процесс записи. Ему интересно. Раньше, когда только Кенму встретил, сам пробовал изучать программирование, учебники разыскивал. И интересно было, и считал, что так и поговорить будет о чем. Правда, темы для разговоров другие находились, но что мешает знать что-то еще? Куро и не мешало, пускай в цеху работает. А Кенме зато хорошо, не в пустоту рассказываешь. Но сейчас устал, и Тецуро замолкает. Урчит на ухо и доволен жизнью. Кенма так под его урчание и засыпает. И просыпается уже под утро, с чешущимися глазами и температурой. Сперва лежит, прижимаясь к спящему коту – тот во сне горячий, что твоя печка под котацу – а как чуточку легчает, бредет в ванную. Промывает глаза, капает лекарства, таблетки пьет. И чай тоже. Ему непривычно – за окном утро, совсем раннее, небо едва розовеет по левую руку, деловито шуршит автомобильчик вывоза мусора, кто-то перекликается на стоянке – в тишине предутренней хорошо слышно. Он в принципе к этим звукам привык, но обычно он под них работал, ну или заканчивал работу, ужинал и спать собирался, а сейчас только встал. Водонагреватель моргает лампочкой, сообщая что вода достигла заданной температуры, и Кенма неохотно спускает ноги на пол. Чая все-таки хочется больше, а спать уже не лезет, пожалуй. Да и глаза уже немного получше – левый и вовсе на две трети получается открыть и видно нормально. Куро просыпается по ощущениям рано. Лежит, в потолок смотрит, в окно косится, на часы. Шесть утра. Ему даже смешно немного - выходной вроде, не надо никуда, а спать уже и не хочется. Кенмы рядом нет, и это привычно - он в такое время только спать ложится, отлипая от компьютера, и... Так, стоп. Память подгружается частями, и Куро сразу же просыпается, приподнимается над постелью, ухом ведет. И спускает ноги на пол. Нет, он слышит, что Кенма в кухне и чай пьет, но ему все равно тревожно. - Доброе утро, - Куро, не церемонясь, наваливается на плечи и устраивает подбородок на светлой макушке. - Выспался? - Угу, - Кенма ежится и кивает ему на заварочный чайник, мол присоединяйся, раз уж встал. И добавляет обдумав, - на пару дней вперед выспался, кажется… Куро в этом не уверен, но ничего не говорит, зевает во всю пасть, брызгает в лицо воды из-под крана, приглаживает стоящую дыбом шевелюру, пирога достает из холодильника, нож берет и только тогда рядом садится, наливая себе чай. И на Кенму косится. Непривычно все-таки - утро, а он рядом. - Будешь? - Куро кивает на пирог, отрезая от него кусок. Словно в детство опять вернулись. - Угу, - снова кивает Кенма и тянется утащить кусок прямо из под ножа. Ему на удивление хорошо, невзирая на то, что самочувствие не очень и непривычное для подъема время. Куро еще сонный, болтает меньше и тише обычного, и ощущение странноватое – будто все правильно и будто всегда так было. Словно… он уже не раз сидел вот так с Куро на кухне, проснувшись с утра. Кенма пытается поймать конкретное воспоминание, но оно изворачивается и ускользает. Но он почему-то уверен, что его потерянная память теперь еще на шажок ближе. После завтрака опять кровать оккупируют. Все равно, пока болеешь, толком ничего и не поделаешь. Куро обнимает, греет, рассказывает что-то свое. И предлагает на выбор - в игру сыграть или же книгу почитать. - Чтец из меня, правда, хреновый, - фыркает в волосы и хвостом по колену поглаживает. - А так хоть в правду-ложь поиграть можно. Кенма разнежившийся и расслабленный неожиданно даже, и наверное в первую очередь, для себя – соглашается. Правила он помнит, надо выдавать факт из жизни и собеседник должен угадывать правду ты говоришь или нет. Если угадал – ход переходит к нему. Проще некуда. И вполне сойдет, время убить. Куро ухмыляется, снова фыркает и задумывается. - Не умею спать с мокрым хвостом. Кенма приоткрывает глаз коситься на кота, лыбящегося совершенно по-чеширски, и пытается вспомнить, вроде он обычно из душа прямо в постель идет и хвост точно феном не сушит, как и волосы. Правда и засыпает не сразу ведь. Кенма думает дальше, прикидывает – Куро же на улице жил, она сам недавно обмолвился, что на дереве ночевал. А если дождь? А в сезон дождей мокредь такая, что нигде не спрячешься, это он что, несколько недель не спит? - Врешь, - впрочем ответ все равно звучит не очень уверенно, данных мало для полноценного анализа. - Вру, - соглашается Куро - что ему тот хвост? - и ухом дергает. - Загадывай. Кенма молча крутит в пальцах мобильник – его это успокаивает – и не знает что сказать то? Ну, что такого придумать, чтоб Куро не знал? В конце-концов хмыкает и выдает наобум: - Я собак боюсь… Куро задумывается. Раньше не боялся, внимания не обращал, сейчас тоже не замечено. Тецуро за ним достаточно наблюдает. - Неправда, - отвечает он уверенно, а у самого кончика хвоста дергается - любопытно. И тут кошачья натура вылезает. - Угу, - соглашается Кенма и ждет, какой вопрос Куро придумает, одновременно пытаясь сообразить что в следующий раз загадывать. - Однажды ездил заграницу по работе, - оповестил Куро, недолго думая, и уставился выжидательно - что ответишь? - Врешь, - уверено отметает эту идею Кенма. В школе у него вряд ли работа была, а зооморфу кто ж билет продаст и за границу выпустит, правильно – никто. - Ага, - легко отвечает Куро. - Но послать собирались. По липовым документам. Потом другую кандидатуру нашли, - он задумчиво скребет себя за ухом и опять смотрит, загадывай. Кенма тянется к тумбочке в изголовье и нашаривает капли для глаз. Запрокидывает голову, так что голос у него звучит немного гнусаво: - А я за всю жизнь не то что за границей, с острова то выезжал всего один раз. И моргает часто, пока глаза не перестанет жечь. Куро его по плечу гладит, поддерживая, и понимает, что ответа уверенного он дать не может. Видно, есть и то, что он о Кенме не знает. Это... удивляет. - Правда, - тянет он уверенно. Еще бы, лицо надо держать всегда. - Угу, - Кенма кивает, на самом деле с острова он, ну если совсем формально, дважды выезжал, но признать выходные в доме отдыха на островке с которого берег видно, поездкой с острова он не согласен. В итоге он задумывается, а если он с Куро решит куда-нибудь поехать, то как с билетами и документами дела обстоят. Это он про «по работе за границу» так уверено ляпнул, а на самом деле? В итоге он решает, что надо будет посмотреть и едва не прослушивает вопрос. - Несколько раз ломал руки, а не так давно и с ногой валялся, - Куро хвостом дергает и предлагает, пока Кенма думает, за чаем сходить. Обедать пока не хочется, а вот горячего выпить стоит. Тем более чай вкусный, с лимоном и медом. На чай Кенма охотно соглашается, но оставаться лежать в одиночку ему… ну, не то чтоб скучно, просто сколько можно лежать? Всю лежалку уже отлежал и так. Так что он бредет за котом на кухню и смотрит внимательно. Насколько конечно можно смотреть воспаленными глазами щелочками. Куро он во всех видах видел – шрамов на нем предостаточно, да и на его глазах Акааши кота штопал не так давно. Но если подумать. От переломов все-таки следы остаются, да и сам Куро как-то обмолвился «я за тобой каждую ночь наблюдал» и засидку на дереве показал. Со сломанной ногой по деревьям особо не налазаешься. Опять же, Куро он видел регулярно, минимум раз в неделю, последние лет пять. Если на кошаке шов заживал без малого три, то перелом бы точно за неделю не сросся. А не заметить… Нет, думает программист. Максимум трещины, иногда – это он тоже помнит – двигался тот немного сковано, бывало, но Кенма не спрашивал. Да и ловок он, что твой кот, его особо не переломаешь. - Врешь, - Кенма отводит глаза и ему очень хочется, чтоб это было правдой. - Вру, - покорно соглашается Куро, выставляя перед ним чашку. - Только руку однажды и очень давно, когда совсем мелкий был. До тебя даже. Да и то, случайно вышло, упал неудачно, - он крутит левой рукой в запястье и улыбается беззаботно. Думает вместо этого, что темы лучше другие брать, не нравится Кенме, что с ним что-то было. Это раньше внимания не обращал, хотя Куро порой весь в ссадинах щеголял, а сейчас важно стало. - Мне в детстве очень нравились динозавры и я довольно долго думал стать палеонтологом, - фыркает Кенма, забирая протянутую ему чашку и с удовольствием вдыхая ароматный пар. Но пить не спешит, горячо. Куро озадаченно поднимает уши, ставя их торчком. Такого он не помнит. И не в курсе совершенно. Кенма, сколько он помнит, все время только в играх сидел, динозавров и в помине не было. - Неправда, - заявляет Тецуро, наливая себе чай и заглядывая в шкаф - где-то там был шоколад. - Правда, - недовольно заявляет Кенма, у него аж до старшей школы на полке стояло несколько энциклопедий, да и первая его игра, еще на восьмибитной приставке к телевизору, было про парк юрского периода. Он тогда и пристрастился. Это потом их драконы сменили и прочая героик-фентези. - Я терпеть не могу алкоголь, - предлагает он еще один вариант, быстро просчитав в уме, какой вопрос для кота окажется сложнее. - Да ладно? - Куро даже свои поиски оставляет и поворачивается с недоуменно-обиженной моськой. И фыркает тут же. - Правда. Терпеть не можешь, - это он припоминает редкие последствия, когда с алкоголем пришлось-таки столкнуться - в окно видно было. - Горько, угу, - кивает Кенма и отхлебывает чай, сладкое он любит куда больше из алкоголя ему разве что легкие коктейли, в которых сок и ликера немножко, по душе, но неприлично ведь такое пить мужчине. Вот он и мучается обычно на корпоративах, если отвертеться не удается. И потом мучается, еще сильнее. - Чай куда лучше, - добавляет неожиданно, - или яблочный сок… Куро с ним даже согласен. И свой чай прихлебывает, отламывая от лежащей на столе шоколадки кусочек. - И верно, - кивает он, задумывается на миг и с ухмылкой сообщает. - Если мне основание хвоста почесать, у меня мозги отключаются, делай, что хочешь. И смотрит, провокационно так, кончиком хвоста дергая. Кенма отводит глаза, горбится нервно, обхватывая чашку ладонями. С Куро вечно так – непонятно когда он начнет вот такие провокации подкидывать, а Кенме и без того сложно. И тянет люто к кошаку наглому, и опасливо-недоверчиво при этом, и здравый смысл за голову хватается – ты что творишь, придурочный, он же кот! - Скорее всего правда, - отвечает без выражения, рассудительно, - все кошки дуреют, если им основание хвоста чесать. Куро уши торчком ставит и беззаботно отвечает. - Ага. И хвост весь чувствительный, - Тецуро им дергает показательно, и улыбается призывно. - Ты проверь потом, - предлагает серьёзно и чая глоток делает. - Твоя очередь. - Не хочу, - Кенма поднимается, и с чашкой отходит к окну, закуривает и непонятно, то ли он проверять предложенное не хочет, то ли играть дальше. - Я курить начал на спор, - бросает, выдохнув клуб ароматного дыма. Рассматривает грязную пепельницу. Ему немного противно, и мысль в голове крутится, после каких «экспериментов» кот о своем хвосте в курсе? Понимание горчит – он ничегошеньки о Куро не знает, ни о прошлом, которого вроде бы знал, ни о нынешнем, которого несколько лет подкармливал. Совсем ничего. И не хочет, пожалуй. Куро молчит какое-то время, смотрит в напряженную спину. И думает, что идиотам таким, как он, жизни точно лучше не давать порой. Предложил, получил ответ, чего ж горчит теперь? - Неправда, - отвечает он спокойно и уже знает, что следующее спросит. - Угу, невнятно отвечает Кенма, хотя это и не так – первую сигарету он выкурил именно что на спор. Тогда было хреново, а потом как-то втянулся, привык, обзавелся зависимостью. Позволяющей кромсать время на промежутки. Он садится в кресло, но компьютер не включает, хотя самочувствие уже вполне нормальное, если не считать отекших глаз и зуда. Бездумно пялится на полосы жалюзи, закрывающих окно, и ему кажется, что он в аквариуме – вокруг вода и толстое стекло, не пропускающее мыслей и звуков. Вот бы сейчас уснуть, думает Кенма, и проспать пару сотен лет. Или вовсе не просыпаться. Не очень то и интересно, что там будет, через эти столетия. Куро, если и слышит ложь, молчит. Только голову вслед за Кенмой поворачивает. И улыбается горьковато - пускай, все равно не смотрит. - Первый поцелуй у меня был с тобой. В обоих случаях, - и чая глоток делает, закрывая лицо. Ему не очень хочется смотреть, как Кенма отреагирует. Не поверит. Кенма закрывает чешущиеся глаза и на ощупь нашаривает на тумбочке капли. Для этого приходится пару раз оттолкнуться ногой от пола, потому что вставать лениво, а тумбочка в изголовье кровати. Его аквариум дал течь и вода с шумом несется в трещину, откалывая куски стекла. Кот не настолько глуп, думает Кенма, что бы затрагивать такие темы, при том странном и шатком, что между ними происходит. Кенма помнит его поцелуи – то бережные и нежные, то настойчивы и страстные. Помнит прикосновения. Но Куро не настаивает, не торопит, а сам Кенма все никак не может решиться. Не может понять, чего же он хочет? Он не боится боли, не боится осуждения. На него и так уже странно смотрят, из-за зооморфа. Но Куро исправно таскается за продуктами, и даже, в меру сил, шуршит по хозяйству. И можно утешать себя, что все же какую-то часть зооморфов заводят именно для этого. Иногда еще и как телохранителей или нянек, хотя это, чаще, псовых. Без разницы, думает Кенма. И с закрытыми глазами вспоминает – прикосновения, голос, запах. Удовольствие которое испытывал. Наглый и заботливый - думает Кенма – странное сочетание. Но Куро именно такой. И отчетливое понимание – не врет. И не будет настаивать, и… - Верю, - голос звучит хрипло, и Кенма допивает оставшийся на дне кружки глоток остывшего чая, и как в омут головой, зовет, - Иди ко мне… Куро замирает. Для него мир идет волной и встать почему-то оказывается ужасно сложно. Встать и пойти. Один шаг, второй, словно по тонкому льду. И на колени опуститься, замереть у самых губ. Куро не спрашивает. Он никогда не спрашивает. И сейчас не будет. Он принял решение Кенмы. - Люблю, - шепнуть почти неслышно, огладить кончиками пальцев висок и поцеловать. Спасибо. Кенма обхватывает его за шею, запрокидывая голову на подголовник кресла. Отвечает жадно, изголодавшись словно. И понимает, вот теперь у них все получится, главное не открывать глаза. И прижимается крепче, когда Куро его на руки поднимает – полшага до постели. И опускает на разворошенное до сих пор лежбище - лень же заправить, все равно там сидят, какая разница. Мысль мимолетная, исчезает сразу. Потому что Кенма рядом, и ресницы у него подрагивают. Не смотрит. Сон словно или страшно опять? Куро не хочется, чтобы он боялся. Потому и шепчет что-то свое, дурное. И касается. Закрытых век, губы обводит, скулы, подбородок очерчивает. Тоже словно изголодавшийся. И ведь от истины недалеко. Куро и смешно, и спугнуть страшно. Ему многое страшно, да и болеет, а не прикасаться невозможно. Потому что Кенма. Сам хочет, навстречу тянется, руками обхватывает, притягивая для поцелуя. Раньше так же было. Куро чувствует знакомое движение пальцев по загривку, выгибает спину и урчит басовито - хорошо ему. До невозможности. Кенма улыбается. Он редко это делает по-настоящему. Не из вежливости приподнять уголки рта, заученным, скучающим движением, и потерять интерес к собеседнику, а вот так – чувственно изгибая губы. Только для него. - Куро, - зовет-шепчет на пробу, - Куро… Он не помнит, все еще не может вспомнить уверенно. Да, какие-то эпизоды из детства обросли подробностями, и ему даже кажется, что он помнит вечно встрепанного мальчишку с пластырями на коленках и вздыбленной шевелюрой. Но чем ближе к настоящему, тем больше и темнее провалы. Он не помнит того Куро. Но… Но у него есть этот Куро – самоуверенный и нежный, наглый и заботливый. Сотканный из противоречий. С гибким мохнатым хвостом и треугольными ушами с кисточками. Любящий. Любимый? - Хочу тебя, - требовательно и немного капризно, сообщает Кенма, как о чем-то решенном. Мол, хватит полумер. И пальцы на плечах сжимает крепче, все так же не открывая глаз. Куро вздохом захлебывается. И склоняется снова, целуя. Жадный он, а теперь не оторвать, даже если захочешь. Поцелуи, прикосновения, нежностью дурманящей. Куро еще немного не по себе и все происходящее сном кажется. И ошибиться страшно, что-то не так сделать. Тецуро касается, кончиками пальцев по ключицам ведет в вороте футболки, кадык обводит, зная, вот сейчас Кенма голову запрокинет. И выдохнет хрипло, если прикусить светлую кожу, оставляя след. И сам руки поднимет, позволяя стянуть с себя одежду. Куро многое знает. Но это прошлое. А Кенма с ним - живой. Настоящий. Выгибается под руками, стоном негромким отвечает. И так же вскидывается со сладким всхлипом, если сосок прикусить. И держит. Держит, не отпускает. Перебирает волосы, по спине ведет. В первое мгновение вскрикивает низко, хрипло, и в плечи вцепляется сильнее. И сам навстречу подается – нетерпеливо – давай же! Куро кажется, он с ума сойдет сейчас. Потому что вот он, его Кенма. Такой же – нетерпеливый и настойчивый. Скажи кому – не поверят. Никому. Ни за что. Собрать мгновения, поглубже в сердце запрятать. Слизнуть стон с припухших искусанных губ. Ближе, еще. Хочу тебя. И только дыхание заполошное и невыносимое счастье. И не в оргазме дело, ей богу. В близости вот этой. В том что держит – сам. Не отпускает. Ближе тянет. И касается, словно помнит, в самом деле. По загривку, по пояснице, по основанию хвоста. У Куро там и в прошлом чувствительное место было, Кенма знал. Куро под этими прикосновениями урчит, лопатки сводит. И целует безостановочно, жадно. И близость выходит такая - словно в омут с головой. У Куро горло сводит, шепчет, что любит, губы податливые целует, висок, глаза ладонью накрывает. И баюкает в руках, урчит успокаивающе. В голове туман, в мыслях пусто, по телу истома ленивая бродит, и кажется, что сон это все. Только эйфория такая... И затискать хочется немедленно. Но нельзя, он обещал. Куро Кенму в руках качает, переворачивается, устраивая того на груди, и одеяло натягивает на обоих - болеет же. Чувство вины колет тонко, но нет ему места между ними сейчас. Ничему нет места, кроме понимания - мой. Теперь насовсем. Кенма ему лицо на плече прячет, задумчивый. Ну и свет, опять же, хоть в комнате и полумрак, но больным глазам не легче. В голове почти пусто, только насмешливая мысль, что думал так девственником и помрет, а оно вон как обернулось. Ну и всякое по мелочи, от теплого воспоминания о шепоте «люблю» до грустного «докатился, с котом малолетним!» Хотя это он загнул, возраст возрастом, а выглядит Куро мало не старше самого Кенмы. Впрочем, ерунда это все. Козуме вздыхает и пытается понять, а сам он как к Куро относится? Любит? И снова вздыхает, знать бы еще, как это – любить то? Вряд ли как в сопливых фильмах и новеллах. А потом фыркает, потому что почти уверен – еще один вздох и Куро начнет выяснять, в чем дело то? А вот как ему объяснить… Да и нужно ли? Куро смотрит ему в макушку, по плечам гладит и говорит задумчиво и вскользь словно. - Ничего не поменялось. Это у него как обещание выходит. Он любит, он с Кенмой рядом, они скоро и с сексом повторят, какие проблемы да размышления? Любит-не любит. Да, слышать это ценно, но Кенма и раньше стеснялся говорить. Словно и так непонятно. Козуме снова фыркает, щекоча дыханием ключицу и не отвечает. Только думает о том, что настроение у него поднялось на пару градусов, а вот задница чешется. Потому что дурной кот, разумеется. О средствах защиты не подумал даже. Да и сам он, если честно, сообразил, только когда от подсыхающей спермы все зудеть начало. Впрочем, какая разница, до ванной пять шагов. - В душ давай, - тыкает он Куро в плечо, и смотрит строго, мол, даже не думай. Потому что вид у кошака такой, что сразу понятно – думает неприличное. Кот он и есть – как бы не выглядел. Правда эффект от взгляда сильно подпорчен опухшими, покрасневшими веками. Куро его в нос щекотно чмокает и поднимает. Да, до ванны пять шагов. И лекарство стоит захватить. Вымыться, пожрать. У них неплохие планы на ближайшее времяпровождение. Ничего ведь не поменялось. Разве что они стали ближе. А оно того стоит. В любой из жизней. Кенма молчит и не сопротивляется, принимая заботу и позволяя себя тащить. А что ему остается, если подумать. Да и, опять же – если подумать – кот из него не хуже чем из Куро вышел бы. Ленивый, с вредным характером, и расцветкой похожий на абиссинского. А Куро похож на мейн-куна, продолжает Кенма развивать идиотскую, но почему-то такую привлекательную мысль. Видимо, это он чтоб не думать о чем-то еще. А то как-то не по себе становится, если начать задумываться. - Ты похож на мейн-куна, - сообщает он Куро результат своих измышлений, зачем-то. - Это такой большущий кот? - деловито уточняет Куро, ставя Кенму на пол ванной. Свет тут он не включает, хватает тусклой лампочки у зеркала. И из коридора светит немного. Зато Кенме смотреть не больно будет. И не стыдно, скорее всего. В отличие от наглеца Куро, ему наверняка не по себе. Как это исправить, Тецуро, правда, непонятно, но он старается. Вот и подталкивает Кенму к гибкому шлангу с распылителем. Обмыться по-быстрому обоим и обедать. - И чем похож? - интересуется он у Кенмы, регулируя температуру воды. - Нагугли и посмотри, - не очень вежливо отвечает ему программист, и отбирает душ в личное пользование. Делает воду чуть теплее и долго с удовольствием плещет себе в лицо. И только потом ополаскивается, стыдливо отворачиваясь и отчаянно краснея под хищным самодовольным взглядом. Похоже, наглый котяра искренне уверен, что теперь ему все можно. Кенма вздыхает, отдает душевую лейку Куро, и когда тот с удовольствием начинает поливаться, мстительно выворачивает на полную холодную воду. Просто из вредности. Куро вопит возмущенно, отворачивая от себя поток воды, на Кенму брызжет и горячий кран выкручивает. Но ему и эта выходка настроения не портит. Куро он вообще из необидчивых. На Кенму во всяком случае. А что тот вредничает… зато разговаривает с ним и их немного запоздавший обед с удовольствием уплетать будет. Может быть, потом и поваляться согласится. Жалюзи прикрыть, и в комнате, как в аквариуме – прохладно и темно, а целоваться какая разница, со светом или без. Кенма ест охотно, даже два куска пирога себе утягивает. Думает, между делом, что это он, видимо, выздоравливает. И еще, что секс - хоть теперь поясница и побаливает чутка - хорошее дело и настроение уже не такое мрачное, и аппетит на удивление. Потом курит, пока Куро посуду ополаскивает, и вместо компа, позволяет себя в постель уволочь. Нет, он понимает, что кот он кот и есть и валяться может от кормежки до кормежки, но вроде как все логично – болеешь, лежи, а я вот за компанию, помурлыкаю заодно. И даже не сопротивляется, когда Куро целоваться лезет. Только улыбается едва заметно и волосы ему ерошит. * Куро закидывает руки за голову и, по-кошачьи ловко, вышагивает по краю бордюра. Ему хорошо и доволен он, как кот обожравшийся сметаны. Даже немного больше – у него вместо сметаны, целый набор – Кенма выздоровел, завтра выходной, вкусный ужин и хороший секс, опять же. И Козуме даже удалось вытащить погулять в жиденькие летние сумерки. Куро уверен, хороший секс и Кенме на пользу пошел, тот спокойнее стал, язвит меньше, разговаривать нормально с ним теперь почти всегда получается, и вот, на прогулку согласился, сразу почти. Хотя по его то меркам утро довольно раннее. Разумеется, он своих измышлений не озвучивает. Кенма конечно ничего не скажет, и в окно вылететь риска нет. Зато придя с работы поцеловать новенький замок – запросто. Кенма вообще к чужим словам излишне внимательно, по мнению кота, относится, и слишком близко, зачастую принимает. В детстве за него Куро отвечал, срезая особо языкатых обидчиков, то обидной фразой, а то и вовсе кулаком. Удар с левой у него всегда хороший был. На улице почти никого, район у них скучный, окраинный – из развлечений, парк с утками, пара храмов, да стариковский кружок по сёги. Молодежь по выходным ближе к центру тянется, а кто постарше по домам сидят, телевизор смотрят. Это даже хорошо – Кенма людей стесняется, хотя уже и не так нервно, как в детстве реагирует, но все равно напрягается, Куро замечает. И спрыгивает с бордюрчика, пристраиваясь слева за плечом, почти впритирку. Набычивает чутка плечи и смотрит внимательно и остро. Это ему на работе посоветовали, в свое время – мол не хочешь лишних вопросов, изображай телохрана, зооморфов помощнее частенько такими берут. Вот Куро и изображает. Хотя какая тут опасность – курам на смех. Бредущий навстречу офисный клерк лет за сорок, пошатывается на заплетающихся ногах – видать перебрал пива с коллегами, в честь пятницы. Галстук на голову повязан, рубашка на объемном пузе расстегнулась – сразу видно, хорошо расслабился человек. Куро мысленно ухмыляется, вполне понимающе, но внешне смотрит предупреждающе. Только пьяному саларимену море по колено, так что он осмотрев их мутным взором, внезапно останавливается, и сально разглядывая Кенму выдает: - Что, красотка, все настолько плохо, что готов хоть с уродом звероподобным трахаться? Может тебе подсобить? Я только за, ты хорошенький. И подмигивает пошло, выпятив слюнявую губу и дыша перегаром. Потом щурится хитро, и уточняет: - Или принцесска предпочитает пожестче? Ну так я могу, устроим BDSM-пати, м? У Куро скулы немеют от такого неприкрытого хамства, а Кенма хоть бы хны. Идет мимо пьяного дебила, как мимо пустого места, даже не глянул. Только Куро чувствует, как он напрягся весь, и как запах изменился, и знает, Кенма потом себя изгрызет, маяться будет после такого с месяц, если не больше. Так что он без затей ловит его за плечо, притягивает к себе, демонстративно поглаживая по затылку кончиками пальцев. И выкатывает, лысеющему любителю хорошеньких мальчиков, неприличный жест под нос. Жест получается достойный, руки у Куро мощные, пальцы длинные, на среднем костяшки сбиты и шрамы неровные заметны. Языкатый пьянчуга глазки в кучку сводит, разглядывая предложенное, и пыхтит недовольно. Но кот ему не дает собраться с мыслями и рот раззявить. Хмыкает презрительно и язвительно отвечает: - Его высочество предпочитает хороший секс, а не пьяную возню лысеющего свиноебка, не способного откопать свое микроскопическое достоинство из-под жировых складок. Так что свали к хуям и не выблядывай. И язык показывает, обнимая Кенму уже совсем неприлично, и хвостом по бедру поглаживая. У Куро кураж, Куро несет. В нем кот верх берет – на его собственность посягнули, как же! Вот у него внутренний кот и выгибает спину, топорщит шерсть и на прямых лапах на противника прет с утробным мявом. А внешне Куро, как может, соответствует – смотрит презрительно, и напружинивается, готовый чуть что, в драку лезть. - Идем, Куро, - Кенма, к его удивлению, не пытается ни высвободится, ни привычно, как в школе, глаза спрятать и отвернуться. Окидывает пьянчугу презрительным взглядом и больше внимания не удостаивает, - не трать время на ничтожество. Куро покорно и даже охотно – от Кенмы пахнет остро и сладко сейчас, обещая молчаливо награду и удовольствие – отворачивается и снова к дому шагает. Не убирая руки с худого плеча. А тот вроде и не против, тоже обхватил за пояс, льнет ближе. Куро его таким и не помнит, если честно. Раньше совсем иначе себя повел бы. Но сейчас его и это не слишком волнует - для него Кенма - это Кенма. Внутренний кот доволен, расслабился, урчит себе, и у Куро настроение сразу вверх. И Кенма рядом, теплый, хорошо, обнимает. Тецуро нравится, предвкушением окатывает - выходные точно отличные будут. Так они и идут в обнимку до самого дома, пятна фонарей обходят, в магазин заглядывают за сигаретами и по лестнице вверх на второй этаж, минуя ярко освещённую площадку. Дома тоже полумрак, и Куро опять голову ведет. Дверь закрывают уже наощупь, потому что оторваться сил нет, и губы у Кенмы горьковатые от табака, а запах сладкий, манящий. Отвечает решительно на поцелуй, за волосы тянет требовательно. Кенма повзрослев стал жестче и решительнее, но Куро это нравится. И что под одежду прохладными ладонями лезет первый, тоже нравится, и даже что шипит, обрывая поцелуй, требовательно: - Разуйся сперва, кошак озабоченный. И в голосе у него предвкушение и обещание. Кенма он, под всей своей сдержанностью и скрытностью, чувственный, ему теперь, дорвавшемуся, Куро тоже нужен. И нравится, что кот такой вот наглый и приставучий. А сам он уже стянул кроссовки не глядя, пока целовались. Куро фыркает в голос, ботинки кое-как расшнуровывает и стаскивает, ругаясь, потому что это не кроссовки, которые стащил легко. Сносу им нет, конечно, но как же они мешают в некоторые моменты! Закончив, Куро любовника на руки подхватывает и в комнату перебирается, почти наощупь, отвечая на требовательные поцелуи. Кенма в постели нетерпеливый, настойчивый, про любой стыд забывает. Первым стаскивает с себя футболку, Куро к себе притягивает, и тот вжимает его в постель, горячий, жадный. Хвостом оглаживает живот, рукой по горлу и ключицам ведет, по оставшимся на коже следам. Кенма засосов не особо стесняется - кто его там видит ночью - и Куро оставляет следы раз за разом, нравится ему. Тем более что Кенма тем же отвечает. Прикусывает кожу под ключицей, рычит почти, требуя большего, выгибается под лаской. Бесстыдно разводит бедра, предлагая себя, и стонет не сдерживаясь, получив желаемое. Куро счастлив, Куро его таким и любит. И после, когда Кенма уже лежит у него на плече, затраханный и сонный, осторожно спрашивает: - Ты… как? И волосы перебирает светлые, с уже чуть пробившимися темными корнями. Глупо, но ему почему-то хочется, чтоб корни поскорее отросли, чтоб стало совсем похоже, на того Кенму которого он еще в школе помнит. Почему-то кажется, что тогда и Кенма его вспомнит, или просто полюбит снова и скажет об этом. Глупо, но как есть. - М? – программист косится на него из под растрепанной челки, мол ну и чего ты опять переживаешь? Не хрустальный, не расклеюсь. И плечом шевелит лениво,- нормально все. Потом соображает, что Куро наверное не о сексе, и почти сразу сопоставляет его тревогу с нынешним мелким инцидентом. И смеется невольно. - У нас на втором этаже разработчики порно-игр, после них каким-то пьяным доебком меня уже не смутишь, - и кота по руке гладит легко. Мол, не смутить конечно, но спасибо что вступился и срезал нахала. Вслух он конечно этого не скажет, но Куро авось и поймет. Куро понимает. Но ему что, главное, Кенма доволен. И ему самому хорошо, в теле истома сонная, ленивая. И про злосчастный случай уже позабыть можно. Ведь если подумать, Куро и сам мог такому извращенцу достаться, но нет, он с любимым. А что тот еще не признался… ничего, он подождет. Любит, главное. Уж в этом Куро точно уверен – не спутаешь. * Кенма встряхнул пустую пачку, и вяло ругнулся. Сигарет не было. Пошарил на холодильнике, иногда он закидывал, бывало, туда полупустые пачки и так и забывал, но там тоже не обнаружилось ничего кроме прошлогоднего геймерского журнала и слоя пыли. Уныло отхлебнул кофе и посмотрел в окно. За окном было серо. И даже на вид жарко. Конец июня, ночь нескоро наступит, Куро еще на работе и вернется не раньше чем через полчаса. А одеться и добрести до магазина – десять минут. Ну, пятнадцать, если кофе допить. Но кофе без сигареты… утро насмарку. Костеря себя за забывчивость – вчера же только в магазин заходили – Кенма поплелся одеваться. О том, что початая пачка осталась в кармане ветровки, он тоже вспомнил уже на пороге треклятого магазин. В итоге взяв сразу блок, и клятвенно пообещав себе распихать минимум половину по всем возможным местам, он вышел из универмага и, не пройдя трех шагов, попал под дождь. Летние дожди стремительны и обильны. Так и не закурив, Кенма добрался до квартиры промокнув насквозь, выше колен обляпанный грязью, и в хлюпающих кроссовках. И разумеется, дождь закончился, стоило ему только нырнуть под козырек родного подъезда. Ругаться уже не было сил, думать о том, что еще может подстроить этот злосчастный день, не хотелось категорически. Кенма мученически стянул ботинки, и шлепая мокрыми пятками, отправился в ванную. Душ теперь казался важнее сигарет с кофе. И намного привлекательнее. Кроссовки на сушилку, одежду в машинку, и под горячую воду. На минуту начало казаться, что счастье есть. Но уже вытеревшись и подсушивая волосы теплым полотенцем, Кенма понял – нет, пакостей у этого дня еще предостаточно. Домашнюю одежду он бросил на постель, переодеваясь в магазин. Пожав плечами, он стащил с трубы полотенцесушителя единственное, что оказалось под рукой. Футболка Куро была теплой и пахла ополаскивателем, едва не доходила до колен и в целом, если отвлечься от идиотского рисунка скелета на мотоцикле, вполне сходила за одежду. Кому какое дело, что он дома таскает. Главное кофе и курить. Разумеется, кофе остыл и в придачу в нем утопился какой-то особо ретивый мотылек. Кенма со вздохом опорожнил чашку в раковину и принялся варить новую порцию. * У Куро день выдался отличный, на работе аврал, конечно, но работа спорится, закончили как раз, ребята довольны. А что на полчаса позже вышел, так под дождь не попал. И жара не страшна, потому что дома Кенма и в комнате прохладно. Козуме никогда жару не любил и в летнее время вообще старался не выползать из-под кондиционера никуда. Летом, когда приходилось в школу да на тренировки ходить - вообще ад начинался. Махнув на прощание своим, Куро вприпрыжку направился к дому. Путь у него стандартный - магазин, дом, может, удастся ещё вытащить Кенму погулять, но это совсем сомнительно - у него проект сейчас, и Куро старается его не отвлекать. Да и сам Козуме желанием отвлекаться не горит, окопавшись в кодах. В магазине очередь, и Куро от нечего делать рассматривает товар и, подумав, цепляет шуршащий шарик с перьями для кошки, проживающей в их цеху, авось пушистая тогда перестанет за его хвостом гоняться. Расплатившись на кассе и подхватив пакет, Куро шлепает по ещё мокрой улице, обходя поблескивающие лужи. Настроение хорошее, Кенма близко - встречать выйдет и поцелует даже, это у него последнее время в привычку вошло. Да и едят они вместе, как раз отвлечется от своих записей. Куро звенит ключами, дверь отпирает и прислушивается чутко - слышны ли лёгкие шаги. Ага, идёт. - Ну что, работник умственного труда? - шутливо спрашивает он, наклонившись и расшнуровывая обувь, и только потом голову поднимает и застывает по-глупому совсем, рассматривая коленки, виднеющиеся к из-под края длинной, не по размеру, футболки. Кенма стоит у двери, ведущей в комнату, прислонившись плечом к косяку, и вид у него такой, что Куро слюну голодную сглатывает при взгляде на выглядывающие из-под широкого ворота ключицы. Ещё бы понять, с чего вдруг тот решил его футболку нацепить. Хотя вид такой, что лучше бы только ее и носил. Все время. - Только встал, - хмуро отвечает Кенма, демонстрируя чашку с остатками кофе, - но уже попал под дождь. И поясняет, в ответ на недоуменный взгляд: - Сигареты кончились, пошел. И ему как-то странно под взглядом кота. И хочется подол на коленки натянуть. Ну да, он же только собрался дойти до шкафа и откопать какие-нибудь шорты. Когда кофе допьет. Кто же виноват, что Куро в это время приперся? Да еще и думает невесть что себе в ушастой башке, что на его футболку покусились. Так что Кенма на всякий случай смотрит недовольно, хмурится и первым целоваться не идет, помятуя о вредном характере нынешнего дня. А Куро на него смотрит и ему непонятно как-то - целоваться не идёт, хмурый ужасно, но зато в футболке, и с ноги на ногу переминается, крутя в руках кружку. Странно это все. Но Куро он такой, стратегии он не очень любит, а вот видя перед собой любовника соблазнительного, у него реакция только одна быть может. Так что ей он и следует - обнимает и целует коротко, соскучился же, а Кенма тёплый и пахнет вкусно. И отвечает на поцелуй вроде охотно. И на вкус поцелуй выходит - кофе с сигаретами. А потом выворачивается и на кухню идет независимо. - Есть хочу, - сообщает коротко. И Куро почти видит, как он недовольно хвостом подергивает и уши прижимает. Уши у него почти наверняка крупные, округлые, с мягкой золотистой шерсткой и темнеют к основанию, а хвост наоборот – с темным кончиком. Куро ему вслед смотрит недоуменно и плечами пожимает. И кто из них ещё кот, спрашивается? Но идёт послушно на кухню, есть и ему хочется, день насыщенный был. Пока он готовит им нехитрый ужин, Кенма сидит, подобрав под себя одну ногу, и Куро опять непонятно – вроде и хмурый, а выглядит так, что съесть хочется. И только попробуй – этот котик тебе руку отгрызет по локоть. Значит, надо сначала узнать, что у него с настроением. Или из-за дождя так посмурнел? Нет, лучше пока накормить, Кенма, когда сытый, на вопросы охотнее отвечает, так что Куро выставляет на стол тарелки и рядом садится, рассказывая, что на работе интересного было. Кенма молчит, ковыряется в яичнице, слушает как Куро болтает и хлюпает супом разогретым – это у Кенмы легкий завтрак, а у кота ужин после рабочего дня. И все понять пытается, что Куро так на него косится странно? Ему что, футболку жалко? Кенма ее испортит, что ли? Но потом забывает, потому что Куро действительно смешно рассказывает. И он фыркает невольно в чашку. И отворачивается торопливо, снова заметив странный оценивающий взгляд. А Куро что? Куро ничего. Смотрит и недоумевает. Дурная мысль - а уж не соблазнить ли Кенма его решил - с каждым мгновение все больше реальной кажется. Но это же Кенма. У него голова на другое повернута, не стал бы он специально для него одеваться как-то. Тем более сам сказал - в ванной был, нацепил на себя футболку и все. Ну и что, что это футболка Тецуро. Понравилась может. Логично получается. Но это не мешает Куро дождаться, пока Кенма чай допьет, и спросить напрямик. - Ты меня соблазнять решил? Кенма аж дымом давится, и смотрит, вытаращив глаза. - Что-о?? Куро озадаченно скребет себя за ухом - да, по такой реакции несложно понять, не так все было. - Ты в моей футболке, выглядит провокационно, - он оглядывает Кенму с головы до ног, задерживая взгляд на коленках. - Что было, то и надел, - буркает Кенма, отводя глаза, ему теперь стыдно и от взгляда кошачьего, совершенно недвусмысленного, щеки начинают гореть, - говорю же, промок. И совсем к окну отворачивается, затягиваясь на всю глубину легких, потому что от слов и желания в глазах Куро, организм ведет себя не совсем прилично и непонятно, что с этим делать. Точнее понятно, в общем-то, но… как-то оно не правильно, что он как школьник семнадцатилетний, от любого слова и взгляда теперь заводиться будет? Ну и что, что у него до Куро никого не было, и организм изголодавшийся, закономерно реагирует? Это же не повод… Куро считает абсолютно иначе. Подходит бесшумно, наваливается на плечи тёплой тяжестью, уха касается заалевшего и урчит довольно. - Хочу, Кенма... - и желание у него в голосе неподдельное. Для Куро по-другому никак. Кенма же в руках, тёплый, соблазнительный. И целоваться он так же, как и Куро любит. - Кошак озабоченный, - бурчит Кенма и тушит недокуренную сигарету в пепельнице. И голову покорно на плечо откидывает, позволяя себя целовать. И на поцелуй отвечает охотно. Охотнее, чем ему самому бы хотелось. Хотя хочется ему уже не только поцелуев. Куро тоже хочется. Он, в принципе, Кенму хочет, а уж как... Он трогает губами ухо, языком касается, оставляя след. И подол футболки задирает, ведя горячей ладонью по животу и прижимаясь к любовнику плотнее. Сам стоном отзывается и опять принимается целовать податливые губы. А потом и вовсе Кенму к себе поворачивает, пепельницу отпихивает в сторону, практически усаживая его на край подоконника, и втискивается между раздвинутых бедер. Хорошо так и самую малость будоражит - на улице пусто, сумерки уже собираются, но их увидеть могут. Впрочем, если Кенма не против, Куро на случайных зрителей и вовсе плевать. Кенме не до того, Кенма хочет до белых пятен перед глазами, Кенма дергает подол футболки на коте – сними. И едва тот стаскивает одежду, нетерпеливо приникает к нему всем телом. Стоном в губы отзывается на прикосновения. В плечи ногтями впивается, при первых движениях. Ногами крепче за бедра обхватывает, выгибается – не миндальничай, хочу. Он уже привык, ему уже не больно – только хорошо и тягучее удовольствие от жадной близости и бесстыдных ласк. И жадность бесконтрольная – еще! Куро и не спорит, стискивает его до синяков почти, целует бешено, шепчет. - Люблю, Кенма... Мо-о-ой, - и от этого шепота, да ещё укуса в шею их обоих опрокидывает в оргазм. Потому что иначе невозможно. С Кенмой - так точно. И Куро целует его до одури, до саднящих губ целует, по плечам гладит, слушая едва слышное урчание. И хорошо ему, и истома по всему телу волной, так что и думать не выходит. Кенма обнимает его, и в голове у него пустота и марево удовлетворения. И короткие глупые мысли. В основном о том, что неплохо бы сейчас в постель и повторить. Или в душ. И повторить, ага. Ненасытный он стал с этим похотливым кошаком. Под стать. И одна подленькая, что вообще-то работать надо и сроки поджимают. Ну ок, не поджимают еще, но скоро начнут. Но он ее отгоняет и целует кота куда-то возле уха, там где мягкая шерсть и колечки холодят кожу на щеке. Куро в ответ ухом дергает смешно и урчит тепло. А потом все-таки поднимает его на руки и тащит в душ. В постели они завсегда поваляться могут, но чистыми приятнее, правильно? Тем более Кенма ласковый, это у него не всегда бывает и пользоваться моментом нужно. Кенма расслабленно его обнимает и ему немного смешно – третий раз за вечер в душ. Но эта мысль быстро забывается, потому что Куро его на колени усаживает, и вода теплая на плечи льется. И Кенме нравится, нравится до одури. И мокрые волосы под пальцами, и тяжелое дыхание у горла, и острое касание зубов по ключицам – хорошо ему с котом, хоть тресни. Никогда в жизни так хорошо не было. Мог бы он думать, наверное объяснил бы все. И гормоны, и одиночество, и даже внесоциальную роль зооморфов приплел, как снимающий запреты фактор. Но ему сейчас не до мыслей совершенно, и он вскрикивает, выгибается в сильных руках, волосы чужие в пальцах сжимает. И задыхается, чувствуя, как Куро его прижимает к себе, до хруста почти. И от этого тоже хорошо. Потому что потом нежностью захлестывает и целоваться можно всласть, хотя казалось бы – куда уж еще то? А потом Куро его кутает в полотенце, и сам торопливо обтирается. Штаны натягивает – его то домашняя одежда тут лежит, как с утра на работу одевался – а на Кенму снова свою футболку напяливает, не слушая вялых возражений. Кенма на самом деле и не против особо, так, для проформы бухтит. Ему иногда кажется, что Куро его специально трахает, чтоб посговорчивее был. Потому что действительно ни спорить не хочется после хорошего секса, ни ершиться привычно. И вот как сейчас, валяться рядом с довольно урчащим кошаком, и за ухом его чесать – хорошо. Это позже Куро заснет и Кенма вздохнув пойдет работать. А пока ему лень и о работе любимой даже думать неохота. Он и не думает. Куро, строго говоря, в этот момент тоже не думает, ухо подставляет и дергает им, если Кенма начинает трогать чувствительную кромку - щекотно. А потом дергает, не переставая, потому что Кенма в раж вошёл. И хвостом Куро тоже дергает, по бедру Кенмы стучит. Пока не надоедает, и он с недовольным мявом не принимается самого Кенма щекотать. За что и огребает подушкой с размаху. Война разгорается не на шутку, Куро рычит и за свою подушку хватается. Он вроде и сильнее и ловчее, только Кенма все равно его умудряется с постели спихнуть. И сверху усаживается, воинственно замахиваясь перьевым оружием. Куро смеется, закрывается руками и увернувшись обнимает его, принимаясь целовать. Обезоруженный, таким подлым приемом, Кенма роняет подушку и фыркает в теплые губы. А потом Куро сворачивается клубком на развороченной постели, привычно закрыв уши подушками, а Кенма все же садится за работу. И ему без причины улыбчиво и почему-то так и тянет дернуть за кисточку, торчащую из-под края подушки, но он, разумеется, сдерживает недостойный порыв. А Куро дрыхнет себе и неожиданно просыпается посреди ночи. За окном темно, Кенма сидит возле компьютера, сосредоточенно глядя на экран. Тецуро поворачивается, смотрит на него немного сонно и от души зевает. - Много ещё? - спрашивает неожиданно, и Кенма вздрагивает. И снова вздрагивает, потому что Куро вместо того, чтобы спать продолжить, на постели садится, в затылке скребет и предлагает. - Пошли гулять? И не смущает кошака, что на улице начало четвёртого. Это он видимо увидел, что у Кенмы на экране вместо привычных столбиков цифр и команд, пасьянс развернут – верный признак того, что срочной работы нет. Козуме коситься на него странно, и вроде идея размяться хороша, но что это он вот так среди ночи подскочил? Приснилось что? Кенма смотрит внимательно и остро. И не знает как спросить – не умеет он беспокойство показывать, хотя вроде и тревожится. Куро его взгляд ловит, ушами дергает непонятно и скалится - не сказать, что снилось плохое, он не помнит, но почему-то не спится уже. Да и гулять... Хорошая же идея. А Кенме гулять полезно. Куро поднимается легко, тянется, закидывая руки за голову. - Пошли, - наваливается на плечи, урчит довольно. - Погода клевая какая! Кенма хмыкает и пихает его локтем. Погода действительно хороша, скоро рассвет, на улице тишина почти звенит, свежесть уже по утрам, хотя погода днем вполне летняя. В итоге он вздыхает и идет одеваться, слушая как кот плещется над раковиной, и ему неожиданно улыбчиво и настроение без причины хорошее. У Куро настроение и вовсе радужное. Он, закинув руки за голову, шагает по бордюру, легко удерживая равновесие, и молчит - вот уж редкость. А говорить и не хочется, и так хорошо. На улице темно, тишина вокруг, иногда шорох шин слышно - словно, в другой мир попал. Куро запрокидывает голову, жмурится, глядя на сереющее небо. Раньше он так гулял, если работа попадалась - из той, тёмной, а сейчас уже и отвык. Нет уж, дома ему лучше, а Кенме спокойнее, не ищи потом кошака по всему району. Зоомооф фыркает и на любовника поглядывает краем глаза, то и дело пытаясь зацепить его хвостом - скучно же просто так идти. Кенма горбится, сцеживает зевоту в кулак – у него то почитай уже поздний вечер – пинает камешек подвернувшийся под ноги. Ему спокойно и хорошо в общем-то, так что он руку опускает и ловит кончик нахального хвоста. Все равно никто не увидит, а Куро авось прекратит его по ногам этим самым хвостом оглаживать. А то совсем распоясался, уверенный в своей безнаказанности. Кенма почему-то знает, что это в общем-то не сильно поможет. Куро он всегда такой был, с самого детства. Кенма этого не помнит, но точно уверен. Хвост в его руках дергается. А уж если Кенма сразу не отпускает, так Куро и вовсе возмущенно пушистой конечностью из стороны в сторону мотает. Бокуто его тоже в цеху повадился хватать и дергать - интересно же! Мало ему кошки в цеху, теперь кот добавился, большой, мохнатый. Еще и кусаться умеет - проверили как-то раз, хватило. Теперь только Бокуто суется. Но у него и реакция неплохая, не попадался еще. А контролировать кошачье Куро не умеет и учиться не желает. С ним живет и все, кот он и есть кот, несмотря ни на что. Изначально был, как в команде оказался, так и сейчас не поменялось ничего. Кенма фыркает и хвост выпускает. Его Куро не кусает, иногда только прикусывает ласково или играясь слегка. Но не больно. Кенма на эти покусывания реагирует не совсем здраво, особенно если кот подобравшись со спины начинает его за шею клыками трогать. Условный рефлекс выработался – Куро во время секса его постоянно кусает, вот Кенма и привык. И реагирует. Но сейчас ему сонно, немного смешно, от того какое у кошака лицо возмущенное и уши вразлет, и хочется персикового желе, совсем внезапно. - Давай в магазин зайдем, - предлагает он негромко. И не поясняет зачем, может пока дойдут еще передумает, ну так сигарет в любом случае купить не лишним будет. Хотя курить Кенма последнее время в разы меньше стал. Раньше от скуки все хватался, или там настроение если плохое, или тревога неясная, не пойми с чего. А теперь его Куро отвлекает, не до того стало. На прогулках вот курит, да утром с кофе. После еды еще иногда, но тоже через раз. Куро кивает сосредоточенно и опять хвостом его задевает. Все-таки, кошак, лишь бы поиграть да подурогонить. В магазине Куро берет себе рыбу и тащит из холодильника коробочку пластиковую с пудингом, оценивающе разглядывая содержимое - темный верх из карамельного густого соуса и светлый низ со вкусом ванили. - Похоже, - резюмирует довольно. Кенма только фыркает и глаза отводит, ну что за дурь. Сам он вытаскивает с полки два стаканчика с тем самым желе, берет пакет воздушного риса и разумеется коробку с яблочным пирогом. Остатки прошлого он дожевал с чаем, пока Куро дрых. На кассе еще сигарет берет и вздохнув, привычно документы показывает немедленно стушевавшейся девушке-продавцу. Та – видно же – студентка подрабатывающая, помладше его будет. Куро тащит их к качелям. На улице становится все светлее, но людей пока нет, можно посидеть немного. Зооморф в курсе, что такие посиделки у Кенмы только с ним, поэтому и пользуется любой возможностью. Ему самому хорошо и вспоминается детство. Недалеко от дома такая же площадка была. Если Кенму удавалось уговорить, они качались наперегонки, кто быстрее "солнышко" сможет раскрутить. Не получалось ни у одного, конечно, для таких случаев на качелях ограничители и стоят, но зато весело было и ветер в ушах свистел. Кенма улыбался тогда много, Куро нравилось. Кенма и сейчас улыбается, хрустит воздушным рисом аппетитно, лениво ногой от земли отталкивается, чуть раскачиваясь. И не курит даже, и в мобильник не уткнулся – красота. Куро любуется, за пальцы его ловит, удерживая их в ладони, и первым тянет Кенму домой. На улице уже совсем светло, хотя солнце еще не показалось из-за крыш - самое время для сна. В этот раз Кенма его ждет, не ложится, пока Куро не падает рядом на постель, притягивая любовника к себе под бок и принимаясь ерошить тому светлые прядки - тепло и щекотно. И за поцелуем первый тянется, уже не сопротивляется, что нужен ему его кот. Куро нужен. Его Куро, которого он не помнит и которого любит до одури, до немеющих скул и неконтролируемых стонов. И засыпает, прижимаясь щекой к плечу. Вслушиваясь в гомон птиц за окном и негромкое мурлыкание. И хорошо ему. Будто столько лет какого-то куска внутри не хватало, а теперь на место встал. Может у него в сердце тоже шестеренка? Как у Куро на татуировке, с его именем? Личный кусочек тьмы в сердце. Кенма слабо улыбается этой дурацкой мысли и в сон проваливается. Куро с ним рядом лежит, пальцы перебирает, смотрит, как Кенма морщится чуть во сне. Смешной он, когда спит, доверчивый. Раньше даже кошмары снились, Куро в окно видел, а сейчас спокойно ему. Кот уже почти засыпает, когда слышит тихое. - Тецуро... Кенма его так не зовет в настоящем, не привык. Это раньше было. Много раньше, до аварии. - Кошак озабоченный, - смешинки в голосе, и улыбка такая, что больно. Не дождался пока ее в этой своей жизни, не видел. Разве что как вор подсматривать чужие сны. И признание, скомканное, сонным полушепотом. - Люблю тебя. Куро стискивает зубы, плотнее его к себе прижимает и утыкается в волосы. - Я тоже... Тоже. А у самого в горле комок. Люблю. До одури. До сумасшествия. Кенма. Я дождусь. А остальное неважно. * - Стой, - Куро, пошарив по карманам, дергает Кенму за рукав, - погоди, ща я на минуту заскочу еще, жвачка кончилась, забыл. Кенма недовольно косится на него и руку поднимает, с только прикуренной из свежей пачки сигаретой. Мол, что, не мог сразу вспомнить, только что из магазина вышли же. - Вот как раз докуришь, и сразу домой, - оптимистично заявляет ему наглый кот, и сгрузив пакет возле забора стоянки, рысцой направляется обратно к магазину. Кенма с какой-то смутной тоской смотрит ему вслед и мнет в пальцах сигаретный фильтр. Хотя, казалось бы, ну что тебе, от пары минут убудет? Потом поднимает сигарету к губам и затягивается, а асфальт под ногами качается вдруг. Землетрясение. Для их региона редкость, но случается. Кенма хватается за прутья решетки, огораживающей стоянку, и тревожно глядит в сторону магазина. Хотя логика и подсказывает, что тревожиться не о чем, ну толчок, ну случается, но за грудиной больно нестерпимо почти. И что-то в глубине, что умнее мозга подсказывает – не к добру. Кенма роняет сигарету и в этот миг земля содрогается, идет судорогой, вырываясь из-под ног. Так что остается только цепляться за холодный железный прут, пытаясь устоять на ногах, и заткнуть то самое, умное, что в ребра колотится в ужасе. Воют сигнализацией машины на парковке, звенит стекло. В отдалении грохнуло что-то. - Куро, - язык не слушается, голос пропал, от поднявшейся пыли слезятся глаза. А стены магазина складываются, сминаются картонной коробкой, погребая под собой, знакомый до последней полки, маленький комбини. И Куро, чертов кот, там – внутри. Разорванные провода стреляют искрами, фонари мигают жалобно и гаснут, дальше по улице один даже падает, и вороны, ночевавшие в сквере, орут дурниной, заполошно взлетая с трясущихся как в припадке деревьев. И у Кенмы внутри все орет той же дурниной, воет пронзительно. Только не это. Не снова. Куро! Он шатаясь и оскальзываясь бросается к обрушившемуся магазину, не понимая даже, что делать будет. Что сможет сделать, маленький и жалкий. А перед глазами как взбесившаяся программа – слоями – расцветает нестерпимо ярким огненным шаром заправка, на которой их автобус. Куро улыбается. У него уши обычные и улыбка теплая и чуточку коварная. Куро, Куро, Куро – в детстве, в школе, на площадке, дома рядом. Руки, губы, запах родной. Кенма помнит теперь, но не осознает этого даже. У него от шока в мозгах что-то сдвинулось и воспоминания уже все на месте, но он не соображает пока. И даже не замечает, что по лицу кровь течет – отлетевший осколок по лбу над бровью чиркнул. У него только одна мысль в голове – набатом – Куро. Куро остался в этом чертовом магазине. И что делать непонятно. Кенма опускается на колени в бетонное крошево с торчащими осколками стекла, гипсокартона и железа, и пытается сдвинуть кусок крыши, рухнувшей сверху нелепыми квадратами гофрированного пластика. - Куро… - немеющие губы не слушаются, руки дрожат, но Кенма упорно пытается сдвинуть обломки, найти самого дорогого для него чертова идиота. - Куро… - кусок поддается и Кенма нелепо плюхается на задницу среди обломков, но тут же вскакивает – найти. Ему нужно найти… - Куро… не смей… - шепчет как одержимый. Глотая слезы, перемешанные с кровью, сдирая кожу на пальцах, - ты же обещал, обещал что не уйдешь, если сам гнать не буду… Куро… Чуть сбоку от него один из обломков вздрагивает, шевелиться, и Кенма бросается туда, упирается со всей силы, сдвигая кусок бетона с торчащими обломками арматуры, отшвыривает пласт гипсокартона с остатком красно-зеленой семерки – вывеска. И задыхается страхом и облегчением. Потому что под слоем мусора, мелких камушков и битого товара шевелится живое. И пыльное плечо в порванной черной косухе узнаваемо, как удар в поддых. - Куро…- шепчет Кенма беззвучно, - Куро… Давится пылью скрипящей на зубах, смаргивает слезы. Потому что кот неуклюже выкарабкивается из под обломков. И девушку, ту самую, с хвостиками, что у Кенмы паспорт недавно спрашивала, вытаскивает. Девица ревёт в три ручья – шок, потому что в отличие от Куро она даже не поцарапалась почти. А у кота ухо в подсыхающих сгустках крови – пирсинг его любимый выдрало, на плече кожа куртки лоскутами и под ней живое и красное сквозь грязь, и рука плетью висит. И хвост тоже грязной тряпкой, под неестественным углом согнут, а шерсть от крови слиплась. Но улыбается, скалится под слоем пыли. - Живой, - и у него облегчение пополам с насмешкой. И страха еще вдобавок. Тоже испугался. Одна мысль крутилась, когда толчки пошли - Кенма. Кенма. Кенма. Куро и сейчас кажется, что эта мысль одна речитативом повторяется. Он и боль не чувствует, шок, наверное, потом воздастся. А сейчас важнее выйти. Он и командует. - На выход, - и девушку к Кенме подталкивает. - Был еще кто-то? - спрашивает отрывисто. Встряхивает непонимающе заморгавшего продавца за плечо. - Кто еще остался? - Сатоши и... и Маюри, - запинаясь, отвечает девушка и снова начинает плакать. Куро подталкивает ее к выходу, Кенму пихает туда же и вздрагивает, чуткие уши ловят звук шагов. Магазин одноэтажный, склад вдалеке оказался, не так завалило, и работники выходят сами, почти невредимые. Разве что слоем пыли покрыты, да у одного с рукой что-то. Самое страшное сейчас - возможный повтор толчков, так что все выходят на улицу. Быстрее, быстрее. Куро задевает хвостом один из покореженных стеллажей и стискивает зубы - больно, сейчас блаженное онемение пройдет, и толку от него не будет. Плевать. Главное, вывести. На улице темно - время к вечеру близилось - и слышно, как воет скорая невдалеке. Чрезвычайное положение, катастрофа природного характера, у них такое бывает, обыденность почти, но такой силы толчки редкость небывалая. Куро от этого смешно, и за грудиной словно пенится что-то, снова трясиной затягивает. Просто нервы, ничего больше. Он взглядом находит светлую макушку. Живой. Плевать на остальное. Кенма по телефону говорит, быстро, отрывисто, спрашивает что-то. А, про Бокуто с Акааши. Опять сычу штопать его придется, - думает зооморф и лыбится бессмысленно. А потом просто, не мудрствуя, Кенму за плечо ловит, притискивает к боку. Живой. Живой. - Кенма. Тот на него смотрит тревожно, и колотит его, и лицо – гротескной маской – в крови и пыли. Ухмыляется криво, неуверенно. - Живы главное… - шепчет сорвано, и к плечу приваливается на миг. Но потом собирается снова и дергает кота за полу куртки, - давай к дому, совы не пострадали, у них только пара разбитых тарелок, сейчас приедут тебя латать. Куро покорно ковыляет за ним и ему до дрожи больно смотреть, на сбитые пальцы не выпускающие его ладонь. Но он смотрит. И гладит эти пальцы в ответ. - Я обещал не уходить, помнишь? - выходит совсем хрипло, сорвано, словно кричал. Куро смотрит. На плечи в слое пыли, в спину смотрит. Повернись. Ну же. Кенма. И останавливается. Так, что Козуме поневоле замереть приходится. - Помнишь? - повторяет Куро снова. И заставляет к себе развернуться. Плевать, что они посреди тротуара, в общем-то. Ему просто важно услышать. Кенма мнется несколько секунд, смотрит на свои грязные кроссовки. Потом кивает и набравшись решимости поднимает глаза. - Помню, Тецуро… И как в омут, шагает ближе, на цыпочки приподнимается, трогает сухими искусанными губами уголок рта. И отстраняется. И улыбка у него кривая и почти страшная – столько в ней всего. Куро столько всего сказать хочется, а он стоит столбом, губами шевелит, а горло как спаяло – ни слова не выдавишь. Держит Кенму за руку и даже обнять страшно, будто что-то сломаешь. И голова кружится. В итоге он просто поднимает руку и стирает Козуме со щеки высохшую уже полоску крови. Гладит пыльную кожу, скулу обводит. И смотрит как будто его примагнитило взглядом. А Кенма все так же улыбается и молчит. Он никогда разговорчивым не был, но теперь Куро уверен, совсем скоро Кенма скажет. Просто ему время нужно. Для загрузки обновлений. Не засмеяться истерично над пришедшим в голову сравнением ему помогает резко затормозившая рядом машина. Видавший виды джип Бокуто выхватывает их светом фар из темноты. Сам Котаро немедленно вываливается, и едва сдерживается, чтоб не начать их трясти – видно. - Ребята вы как? Сильно приложило? – потом видит состояние Куро, у Кенмы кровь на лице замечает и только за голову хватается, а потом за пакеты - хозяйственный. - Кейджи, паркуйся пока, мы тут пешком. И он прав – идти тут пару десятков метров, а парковка слева, от нее примерно столько же. Акааши их догоняет уже у подъезда, осматривает Куро бегло, на Кенму взгляд бросает, и брови у него на переносице сходятся. В подъезде шумно – двери хлопают, кто-то голосит истошно – всех встряской подняло, но это ненадолго, землетрясения в Японии штука не редкая. Главное электричество не отрубило, на лестнице лампочка помаргивает, но горит, видимо либо только внешняя линяя пострадала, либо уже генератор запустили аварийный. - Теплая вода, - командует Кейджи филину, едва они входят и тот понятливо уносится в ванну, едва стянув кроссовки, - если можешь, сними куртку и на кухню иди, - это он уже Куро. - Я в порядке, - перебивает Кенма, заметив оценивающий взгляд медика, - царапнуло чуть. Акааши кивает и на ходу расстегивает объемистую спортивную сумку, направляясь в кухню. Бокуто приносит ему таз с водой, и топчется рядом, споро выполняя команды, ну как есть медсестра. Куро хихикает нервно, подкалывает друга. Ему так проще, отвлечься получается от боли ввинчивающейся в плечо и хвост, дергающей уши. Хотя боль слабеет постепенно, Акааши – добрая душа, ему аж четыре таблетки какого-то зубодробительного обезболивающего выдал и плечо обколол анестетиком. Так что уже почти хорошо, только за Кенму тревожно – тот как в ванну ушел, так до сих пор и не появляется. И Куро даже не может толком сказать, ему хочется что бы тот пришел и рядом был, или наоборот, чтоб не видел как Акааши у него в плече наживую ковыряется? А Кенма стоит перед раковиной, пялится в грязное зеркало, и ему кажется, что если он сейчас разожмет пальцы, отпустит холодный, врезающийся в пальцы кран, то все уйдет, растает сном. И снова будет только пустота, стылое одиночество и битые куски в памяти. Но на кухне басит Бокуто, Куро смеется нервно, Акааши коротко и резко что-то командует. И Козуме наконец по чуть-чуть разжимает пальцы и морщится – на кране потеки грязи и крови остались. Включает воду, долго моет руки, почти радуясь острой боли в пораненных пальцах, умывается тщательно. Порез оказывается совсем крошечный, но глубокий, потому и крови столько было, еще место над бровью «удачное» завтра расползется роскошный кровоподтек. Решает не заклеивать, идет на кухню и в дверях замирает, глядя на Куро, который стоит спиной к столу и фыркает весело, пока Акааши ему хвост, на столе разложенный, скрепляет гипсовым бинтом. Вид у кота обалдевший и немного пришибленный. Акааши выговаривает ему недовольно: -Хвост зафиксировать не получится, так что смотри, будешь им дергать – сместишь позвонки и не будет у тебя хвоста ниже перелома, понял? - Ага, - кивает Куро и внезапно зевает, усталость и шок о себе дают знать, да и у таблеток побочный эффект, - постараюсь. И наконец замечает Кенму. Лыбится сразу дергается навстречу, как на веревке, руку протягивает. Козуме отлепляется от косяка, подходит. Обнять себя позволяет безропотно. Ему от понимания, что вот этого всего могло и вовсе не быть, уже плевать на любые условности. На все плевать, кроме потребности быть рядом. Шок. Позже пройдет. Куро его притягивает к боку, в макушку утыкается. Урчит-смеется немного неестественно. - Кенма, ты будешь меня любить, если у меня полхвоста отвалится? – спрашивает дурашливо, раздувает волосы. Он бы их ерошил, но левая рука у него на перевязи – Акааши говорит ничего страшного, трещина, но шевелить ей тоже запретил какое-то время – а отпустить и перестать обнимать он не может. Кейджи это чувствует, поэтому ничего не говорит. Закрепляет повязку и велит ждать, пока гипс схватится. Руки Кенме обрабатывает. Козуме в ответ на предложение косится только недовольно немного, мол, что за глупости говоришь, и прижимается плотнее. А что ему сказать? Куро тоже нечего. Его и ранило, и спать хочется, и не отпускать при этом никогда. И еще сов проводить надо, потому что после обработки и записи самых важных инструкций, те друзей оставляют. Со всем остальным и сами разберутся, а Кейджи завтра успеет заехать, чтобы снова обработать рану. На Куро, конечно, все как на коте заживает, но лучше проверить лишний раз, чтобы все нормально было. Куро это понимает. И до дрожи хочет остаться с Кенмой вместе. Наедине. И спросить, наконец, напрямую. Так что он смеется, благодарит громогласно и Бокуто подкалывает. Лыбится бессмысленно немного и зевает. И глаза переводит на Кенму, стоит тому только дверь закрыть. Смотрит, сидя на кровати, как Козуме подходит. И ловит за руку, заставляет сесть рядом. - Люблю, - сообщает как-то глухо, и пальцы у него дрожат, когда он гладит прохладную ладонь. Ему все кажется, что он сейчас проснется, что это сон такой, криво нарисованный, и сам он такой же, скособоченный и больной. И захлебываешься в этом своем болоте, мечтая и боясь поверить. Ждет ответа, как приговора, до рези в глазах всматривается в родное лицо. - Угу, - кивает Кенма, и глаза неловко отводит, ему до сих пор тяжело вслух такие вещи говорить, но надо. Так что он незамысловато Куро обнимает, прячет лицо ему в плечо здоровое, и только тогда отвечает, - Я тебя тоже. И помолчав, слушая как у любимого сердце стучит бешено, добавляет, чтоб уж точно больше никаких вопросов не возникало, и говорить лишний раз не пришлось. - И я вспомнил. Теперь, он точно знает, Куро больше не будет от него ничего требовать и ждать – решишь сам сказать, рад буду, молчишь, ничего, я и так знаю. Для него это самое комфортное состояние, но сейчас он знает, что Куро ждет, и что ему важно вот так – словами. Тецуро молча гладит его ладонь и смотрит в стену. Там ничего интересного, но разве это важно? Он просто смотрит. И сглатывает как-то беспомощно. - Ага, - сообщает только и утыкается в светлые волосы с темнеющими корнями. Вспомнилось почему-то, как сам думал - вот отрастет, станет, как раньше, и Кенма обязательно вспомнит. От этой мысли смешно, и Куро фыркает, обдавая висок теплым дыханием, трогает пушистые прядки губами. - Спасибо, - и спрашивает совсем не логично. - Чай будешь? Кенма согласно кивает и трогает колючие волосы у него на затылке. И никак не отпускает, хотя вроде бы и надо. Хочется спрятаться от всего света и чтоб никто не трогал. Потом все же собирается с духом и отодвигается. Смотрит хмуро и сообщает: - Ты лежишь, я делаю чай и приношу. Потом спать ложимся, вон рассвело уже. Дергает подбородком в сторону окна, где действительно уже светлое небо без единого облачка и непривычно шумно. Куро лыбится, провожая его взглядом, и смотрит в потолок. Вслушивается в звуки на кухне, пытается представить, что там Кенма делает, когда звякает посуда или же щелкает кнопка водонагревателя. А ведь еще есть шорохи, если брать с полки чай или отодвигать в сторону мешающийся стул... Куро слушает. И засыпает, неловко пристроившись на краю постели, уже не помня, что именно собирался делать с забинтованным хвостом, чтобы устроить тот удобнее. Чая он не дожидается, в каком-то полусне чувствуя, что Кенма рядом, но сил открыть глаза почему-то нет. Кенма улыбается слабо, ставит чашку на стол – ничего, проснется, выхлебает. Пылищи наглотался, питье возле постели лишним не будет. К тому же Акааши говорил, может температура подняться. Садится на край постели. Гладит кончиками пальцев незабинтованную часть хвоста, и ему непривычно и дико. Он даже вспомнить не может, чтоб видел Куро настолько уставшим и разбитым. Даже тогда, когда он с порезом на руке пришел, все не настолько страшно было. И обещание Кейджи «выспится, отдохнет и поправится» звучит неубедительно. Кенма сидит, гладит его хвост и засыпать страшно. Страхи у Кенмы в голове вообще штука особая, он к ним вроде и привык и игнорирует стойко, но деться от них никуда не получается. Вот и сейчас вьются толпой, кажется что весь череп изнутри облепили. От вполне нормального «как бы сломанный хвост не придавить во сне» до совсем иррационального «засну и все снова забуду» и где-то там совсем жуткий – что Куро просто раствориться как не было, исчезнет из его жизни даже таким с нелепыми ушами и страшноватой, откровенной татуировкой с кандзи его, Кенмы, имени. Но Куро бормочет во сне, шарит по постели и зовет не просыпаясь «Кенма, иди сюда, холодно…» и Кенма вздыхает и идет. Сперва вытаскивает сбитое в изножии одеяло, укрывает Тецуро осторожно. Потом стягивает спортивный костюм перепачканный пылью и кровью и укладывается под бок, там где здоровое плечо. Проверяет чтоб хвост аккуратно лежал на краю постели, и только после этого устраивается вплотную, обнимая. Куро его во сне к себе притискивает, улыбается чему-то и снова проваливается в вязкую полудрему. И просыпается через пару часов совершенно разбитым - действие обезболивающих закончилось. Хвост отзывается болью, стоит только шевельнуться самому, пытаясь привычно повернуться на спину, рука, оставшаяся на перевязи, тоже не слишком дает шевелиться, и зооморф замирает. Размяк, раскис при хорошей жизни и успел отвыкнуть от того, что через раз перештопанный бегал. Еще и во рту филиал пустыни. Куро приподнимается немного, осторожно вытаскивая из-под головы Кенмы рабочую руку, и тянется за кружкой, выхлебывает залпом. И обратно укладывается. На часах десять, за окном светло, Кенма под боком, не проснулся даже, когда он за чаем лез. Тецуро с какой-то тягучей тоской смотрит на него, наклоняется, касаясь губами виска. У Кенмы роскошный синяк над бровью, где осколком прилетело, и волосы спутаны. И спит тот неспокойно, хмурится тревожно. - Эй, все нормально, спи, - Куро снова виска касается, шепчет успокаивающе, мурлыкает. Плевать даже, что горло болит, зато Козуме расслабляется. - Да, все нормально, - повторяет Тецуро еще разок, для себя, и закрывает глаза. Не уснет, конечно, так хоть полежит рядом, может быть, тогда Кенме не будут сниться кошмары. Так он и лежит, то проваливаясь в мутную дрему, то просыпаясь рывком. В целом, даже отдохнуть получается, привычка кошачья, спать урывками мгновенно вспоминается. Кенма тоже спит неспокойно, бормочет что-то, зовет, вздрагивает. Куро его тогда по волосам гладит и сильнее к боку притискивает. Иногда шепчет что-то или мурлыкать начинает успокаивающее. Кенма и расслабляется, затихает. А от мурлыканья и самому Куро лучше, вибрация каким-то образом успокаивает боль и расслабляет мышцы. Так они и лежат, спят в полглаза. Пока у Куро телефон не начинает звонить. Зооморф вздрагивает, давится ругательством и дергается, дотягиваясь до тумбочки. Бросает косой взгляд на проснувшегося Кенму и отвечает на звонок. Акааши коротко расспрашивает о самочувствии и обещает зайти через полчаса, чтобы поменять повязку. Куро согласно угукает, сбрасывает вызов. - Заспались мы, уже начало шестого, - сообщает Кенме хрипло и обнимает, привычно уткнувшись носом в макушку, гладит по плечу. - Есть будешь, пока Кейджи ждем? - спрашивает немного натянуто. Кажется, до сих пор не привык, что это чертово землетрясение так все поменяло. Хотя по сути не изменилось ничего. Разве что хвост у Куро в гипсе на пару недель. - Я бы от чая не отказался. Кенма хмуро смотрит на него из-под спутанной шевелюры и кивает. Куро улыбается криво – понятно все, период радиомолчания. У Кенмы иногда случается. После сильного шока разговаривать перестает. Он после подъема первое время и так немногословный, а тут и вовсе может полдня промолчать. Будет сидеть и смотреть в одну точку – перезагрузка. Куро поднимается и кивает ему на дверь. - Я делать чай, а ты в душ, расческа по тебе плачет. Кенма только смотрит выразительно, но молчит, и так в общем-то понятно, кому бы говорить, шевелюра вечно дыбом. Потом поднимается и сонно бредет к двери. Останавливается только, чтоб мимоходом Куро в плечо поцеловать, и уходит в ванну. Кошак улыбается-лыбится довольно и уходит на кухню. Чай, бенто еще разогреть можно, в холодильнике оно не лишнее. Теперь, когда Куро за этим следит, еда дома есть всегда. И пирог. Обязательно. Зооморф на кухне возится, расставляет тарелки, сует готовый обед в микроволновку. Повезло им, дома все цело считай, видно эпицентр пришелся как раз на круглосуточный магазин. Впрочем, и без еды не пропадут. Куро привычно дергает ухом, реагируя на шаги, и морщится - не привык еще, что лишний раз лучше ничем не шевелить. - Еда, - сообщает Кенме, коротко тронув губами потемневшие, сырые прядки, и садится за стол. Ему есть не хочется, чая бы горячего, чтобы горло не драло, и лежать, видно обещанная Кейджи температура началась. Но он запихивает в себя рис и даже несколько кусочков любимой жареной рыбы. А потом уже и Акааши приходит, осматривает плечо, уши, пару таблеток впихивает и непререкаемо велит ложиться. Он у них и чая с пирогом перехватывает, а потом дальше уносится - дежурство в больнице никто не отменял, а раненых после землетрясения хватает, все на ушах стоят. Куро умывается, пока Кенма за другом дверь закрывает, суется было на кухню, получает под нос кулак и покорно падает на кровать, благодарно кивнув, когда Козуме ему приносит чай. Себе Кенма его тоже приносит, и теперь сидит на краю постели и думает, что надо бы включить комп и посмотреть, не прислали ли новый кусок работы. Но все откладывает. Сидит, прихлебывает неторопливо горячее и сладкое, трогает кончиками пальцев мех на торчащем из-под гипса кончике хвоста и понимает, что надо что-то сказать. Надо то оно надо, только горло как удавкой перехваченное слиплось – захочешь ни слова не выдавишь. Вот он и сидит, ждет когда отпустит, и мех трогает. Мех свалялся, пыльный, но на это как-то плевать. Кенму больше тревожит состояние друга-любимого, а спросить не получается. - Все нормально, - Куро открывает глаза, к Козуме тянется, заставляя рядом лечь, отставив в сторону кружку. Он вроде и понимает, что это по-детски совсем, но хочется, чтобы Кенма рядом был. Он теплый, настоящий и действует на него точно лучше всяческих лекарств. Об этом Куро тоже говорит, уткнувшись носом в чужую макушку. И мурлычет еще басовито и малость хрипло какой-то навязчивый и прилипчивый мотивчик. Кенма прижимается лбом к его плечу и думает что Куро горячий, наверное температура и надо лекарства, но вроде бы Акааши ничего об этом не сказал, так что не понятно в итоге – надо или нет? И внезапно почти наяву слышит знакомое с детства, родное почти «Кенма, хватит уже мозги шевелить, слишком много думаешь» Козуме даже голову приподнимает, коситься настороженно. Но Куро лежит себе, глаза прикрыты, улыбается кривовато, мурлычет себе тихонько, и кажется задремал уже в полглаза по-кошачьи. Выходит, это Кенма сам с собой, голосом друга детства разговаривает? Так или нет непонятно, но становится смешно и будто бы легче. И горло отпускает даже. Вроде бы. Кенма прокашливается, шевелит губами, думая что бы спросить, и в итоге понимает – спрашивать то и нечего. Вот он Куро, лежит, мурлыкает все тише, кажется сейчас заснет совсем. Может и не стоит его беспокоить? Может … все хорошо? Кенме хочется возразить самому себе – что хорошего то? У кота вон рука на перевязи, ухо порвано, хвост в гипсе – разве это хорошо? Но он в общем-то понимает, это мелочи. Зато жив. Оба живы. И помнят – оба. И вместе. Облегчение наваливается плотным пуховым одеялом, принеся с собой, на замену нервозной напряженности усталость и сонливость. И Кенма поддается им, устраивается удобнее щекой на теплом плече и проваливается в сон, прижимая ладонь к груди любимого, там где вибрирует мурлыканьем, чуть ниже ключиц. Куро спит спокойно, но все равно просыпается через пару часов - и пить хочется, и состояние такое, вязкое и немного мутное со сна. Кенма просыпается, стоит шевельнуться, и зооморф подмигивает ему, целует коротко. Потому что целоваться тоже хочется, а остальное и подождать может. С Кенмы станется и за работу потом взяться, а тогда уж тем более целоваться не выйдет. Зооморф и идет на поводу желаний, урчит довольно, трется носом о висок. И предлагает задумчиво, раздувая светлые прядки выдохом. - Пойдем за чаем? - ответа ждет терпеливо, хотя вставать лень. Даже на улице уже темно почти, в комнате полумрак, затаившийся тенями в углах, сонный и молчаливый. И почему-то только сейчас выходит сказать. - Я за тебя очень испугался. Кенма, сонно трущий глаза, вздрагивает и неосознанно прижимается ближе. Прячет лицо на плече и глухо буркает: - Я тоже… - и голос у него спросонья хрипит и срывается. Куро накрывает ладонью его затылок, ерошит волосы, губами прядок касается. - Зато мы живы, - шепчет тихо. - И я никуда не уйду, помнишь? - он не знает, для кого это больше говорит. Для себя? Для Кенмы? ему просто доказать важно, что не поменялось ничего. Вслух, словами. Чтобы противный холодок за грудиной пропал, чтобы Козуме себя не накручивал лишний раз, чтобы... Просто сказать. И дальше жить. А хвост ерунда, заживет. А если и нет, Кенма его и без хвоста любит, правильно? Кенма любит, просто у него в голове черти что твориться. Кенма глаза закрывает и вдыхает знакомо-незнакомый запах – пот, пыль, немного кожи, острая нотка медикаментов – Куро. Знакомо, всю жизнь рядом. Кенма глупо перебирает память, пытаясь вспомнить, как они с Тецуро познакомились, и не может. Единственный битый фрагмент воспоминаний – кажется, Куро всегда был рядом. Вот такой – сильный, уверенный, самоуверенный даже, надежный, насмешливый, решительный. Родной до одури. Всегда рядом. Даже когда Кенма о нем забыл. Кенма забыл, а Куро нет. Куро его нашел и оберегал. Всегда. Козуме задерживает дыхание и набирается решимости. Чтобы поднять голову и зыркнув недовольно – вот только попробуй какую глупость сейчас ляпнуть – дотянуться губами до шершавой щеки и наконец ответить. - Помню, - шепотом в висок, почти неслышно, но главное вслух – я люблю тебя. И тут же принимается выкручиваться, хмуро отводя глаза и чувствуя, как горят уши. - Хватит уже валяться, пошли чай пить… Конечно, Куро его выпускать и не думает. Целоваться лезет, сияя, как начищенная монетка. А потом послушно сидит на кухне, наблюдая за любовником, который разливает чай по кружкам, и думает, как же ему повезло. Он же с Кенмой - это уже счастье. И обнять его можно, как только он к столу подойдет. Ткнуться в грудь, урчать под лаской прохладных пальцев. И выпустить все же - они же чай пить собирались. Хотя Куро все равно любовника далеко не отпускает. Он и так контактный, а сейчас это в разы обострилось. Но и не тискает же, значит, совесть - отсутствующая, конечно - у Тецуро чиста. К тому же так и болезнь отступает, словно Кенма его лечит. О чем Куро ему и сообщает, разглядывая свою кружку. Кенма в ответ хмыкает, взглядом в кружку полупустую утыкается, но не вырывается. Сидит, льнет ближе. И только когда чай уже допили и можно, а по-хорошему и нужно, за работу приниматься, поднимает голову. Целует Куро в скулу и осторожно высвобождается. Зооморф его и не удерживает, смотрит задумчиво, как Кенма чашку в раковину ставит и к подоконнику идет – вспомнил видать, что не курил почти сутки. Ну точно – закурил и стоит, смотрит на дым сосредоточенно. Куро про себя шутит – утренняя медитация. Дым едкий, чуткому звериному нюху не очень-то приятно, но Тецуро терпит, не уходит. Рассматривает причудливые завитки дыма, край неба за окном с точками звезд, и ему хорошо. Наверное, так тепло и спокойно ему ни разу за прошедшие годы не было. Даже когда Кенму отыскал и нагло поселился в квартире, и то по-другому все было. Впрочем, думать об этом он быстро перестает. Отправляет Козуме за компьютер и заваливается на кровать вместе со стареньким ноутбуком. Все равно больше делать нечего, а лишний раз тревожить руку или хвост не хочется. И спать уже невозможно, а мешать Кенме работать он тоже не желает. Не любит Куро болеть, как ни крути. Хотя кому это может понравиться? - Кенма, пойдем на следующих выходных на аттракционы? - зооморф задумчиво рассматривает всплывшую в браузере рекламу и на любовника поглядывает. - Вечером конечно, - уточняет на всякий случай, хотя идея не слишком хороша, все-таки толпу Козуме не любит. Да и светло там будет... - Хотя не стоит. Кенма поворачивается к нему от экрана, смотрит немного удивленно, переносицу трет. Куро почти ждет, что он сейчас откажется, когда программист рот открывает, но тот внезапно говорит: - Только в будни и только на колесо обозрения. У зооморфа под ребрами теплеет – видимо теперь у них воспоминания совсем одни на двоих. О том как летом на колесе обозрения, пользуясь тем, что команда рассевшаяся по другим кабинкам, их не видит, целовались взахлеб. Точнее Куро взахлеб, а Кенма смущался, краснел, но все не отталкивал, пока колесо вниз не пошло. И Куро почему-то думает, что Кенма его теперь совсем отталкивать не будет. Хотя может это он себе и льстит. Но все равно, так думать приятно. Кенма же еще с полминуты смотрит на его ухмылку довольную непроницаемо, потом отворачивается обратно к экрану. Но Куро успевает заметить, как у него уголки губ вздрагивают – точно воспоминание одно на двоих. И ему почти кажется, что в темноте комнаты едва ощутимо пахнет горячим асфальтом и цветущими на клумбах по всему парку левкоями. - Договорились, - Куро улыбается и снова утыкается в монитор. У них теперь будут новые воспоминания. Нельзя все время цепляться за прошлое. Они живы - а значит, у них все впереди.