someone to stay

Ветер разносит голоса изредка проходящих мимо компаний людей, а запах свежей травы донести он не в силах — эта весна в Бруклине слишком холодная, и не то что зелени, нет и даже проблесков тепла. Снег заполонил переулки, и Стив устроился на одинокой скамейке посреди сквера, носками ботинок подбрасывая снег, что безучастно взмывал в воздух и так же легко падал, оседая неровными слоями белого волокна. Блокнот, устроившийся в руках в дырявых перчатках, едва покачивался от ветра, а Стив старался прикрывать нос со ртом воротником куртки — заболеть в таком холоде было проще простого, и не то что бы Стив хоть капельку беспокоился о себе в той мере, что он переживал о волнующихся о нем людях и финансах, что пошли бы на лекарства. В блокноте всё ещё пусто: белоснежные — намного чище, чем серый снег вокруг, — листы с едва заметными следами уже стёртого карандаша смотрели на Стива с одинокой грустью, а, может, ему лишь казалось. Мимо кочевали люди, и у Стива не было ни малейшего желания рисовать их пролетающие калейдоскопом лица. Стив опустил рукав на левой руке — вены, иссиня-черные, как говорилось среди окружающих и в книгах, казались ему такими только на фоне его бледной кожи. Стив переставал верить в этот бред про судьбу и то, что, стоит людям лишь привязаться друг к другу достаточно сильно, как вены взбухали и становились налитыми красками. Стив не верил во всю эту чушь про родственных душ. Это лишь глупое совпадение. — Роджерс, — звучит у его уха, и Стив вздрагивает, оборачиваясь и поспешно, рефлекторно возвращая на законное место рукав. Баки, уже успев выпрямиться, возвышается над ним, вскинув подбородок, довольно улыбаясь. — Если ты решил вскрыть вены, то это не лучшее место и время. Стив недовольно качает головой, не одобряя шутку, и Баки, всё так же, с улыбкой, шутливо извиняется, попутно устраиваясь на скамейке. Баки всегда был из тех, что шутил над смертью и другими страхами человечества, чтобы они больше не казались такими пугающими. Но Стив догадывался, что сам Баки страшился их не меньше остальных. Только сейчас он замечает небольшой пакет в руках Баки: тот поспешно достаёт из него свёрток и передаёт Стиву. — Нашёл хлеб, который не стоил бы целое состояние, но и на вкус не был отравой, — говорит он довольно, принимая благодарную и удивлённую улыбку Стива. Последний разворачивает свёрток и видит несколько кусков вяленного мяса и хлебную булку, и, если честно, будь Роджерс хоть каплю менее принципиальный и правильный, он бы съел всё сам прямо сейчас, не оставляя ничего матери. У них практически не было денег, и хорошую еду они видели, не то что бы пробовали, довольно редко. Поэтому сейчас, впившись голодным взглядом в мясо и хлеб, Стив едва верил, что это может быть действительностью. — Спасибо, Бак, — и Стив, несмотря на весь его внутренний восторг, отвечает спокойно, вновь становясь невероятно серьёзным. — А где твоя еда? — А, — Баки отмахивается от него, зажигая сигарету, которую только что вытащил из пачки. Стив знает, определенно и точно, что этот табак — отвратителен и намного вреднее, чем дешевый хлеб из ближайших ларьков, по которому явно прошлись тараканы. Баки косится на Стива и тут же прекращает свои попытки зажечь сигарету и тихо извиняется, и они оба понимают, что причина не в инстинкте самосохранения — у Стива астма, и Баки меньше всего хочет причинить ему вред, пусть иногда и забывается. Он убирает сигарету обратно в пачку, а следом в карман. — Свою я съел по дороге. Баки убедителен, пусть Стив ему не верит нисколько. Поразмыслив — если секунды может хватить на размышления, — он отрывает кусок от буханки и, взяв несколько кусочков мяса, кладёт обратно в пакет, отдавая Барнсу. Тот отнекивается, но Стив просто кладёт драгоценный скарб ему на колени: — Не пытайся спорить. Я понимаю, что никотин приглушает чувства голода, но он тебя не кормит, — Стив даже не смотрит на Баки, что, наверное, зло уставился на него, и лишь упаковывает свою еду в свёрток, мысленно извиняясь перед матерью. — Лучше съешь сам или отдай младшим. Стив отдал бы всё, но знал, что не сможет: и дело не только в том, что Баки бы отнекивался до невозможности и никогда бы не принял обратно; дело и в масштабах его собственного бедствия. Тяжёлая рука ложится ему на плечо, и Стив вздрагивает от неожиданности, а после лишь удивлённо поднимает взгляд на Баки, что на голову его выше, шире в плечах, намного крепче, но смотрит с изумлением — нисколько не с ожидаемой злобой, — и, удивительно, некоторой гордостью. — Кажется, что сейчас бы ты точно дал отпор тем парням сам, — Стив лишь усмехается на это, вспоминая их знакомство, когда Баки спас Роджерса от хулиганов, пытающихся отобрать у него денег. В Бруклине, казалось, с этим всегда будет тяжело. Баки, казалось, с того самого дня, был всегда рядом, чтобы защитить его. — Тебе не стоит переживать из-за вен. Это ничего не значит. Стив поднимает на него глаза и видит, как лицо Баки сменяется со смешливого на вновь серьёзное. — Это не может быть просто случайностью, я согласен, — Стив ничего не говорит, и Баки продолжает сам, убирая руку с плеча друга и уперев её в собственное колено. — Но вся эта тема с родственными душами. Знаешь, что-то во мне в неё всё-таки верит. Стив удивлённо вскидывает брови, и, кажется, в его глазах теперь читалось неверие и некоторое снисхождение. Баки смеётся с этой реакции и откидывается на спинку скамейки. — Нет, правда, — Баки успокаивается, когда начинает кашлять от холода и, устроив пакет с едой на скамейке, чтобы не уронить с колен, складывает руки на груди, уставившись на Стива. — Мои родители получили эти чёртовы вены на руках, когда стали лучшими друзьями. Впоследствии они прожили бок-о-бок всю жизнь. Разве это ничего не значит? Стив вспоминает родителей Баки и, кажется, его щёки, которые обычно невероятно бледные, слегка наполнились румянцем. — Я не это имел ввиду, — Баки вновь посмеивается, за что получает лёгкий толчок под рёбра от Стива. — Просто, почему мы не можем поверить в эту глупую старую теорию и просто признать, что мы родственные души? Мы же не должны из-за этого целоваться или жениться. Твоё отношение ко мне не поменялось, когда появились эти «знаки»? Моё к тебе — нет. Он говорит серьёзно, словно вовсе не смеялся минуту назад, и Стив снова отводит взгляд, цепляясь за рукав пальцами. Проще не верить в эту глупую, идущую против здравого смысла и науки — по крайней мере, какой её понимал Стив, — чушь про родственных душ, чем принять её. — Ты мой лучший друг, Стив, — Баки нагибается, заглядывая в лицо и слегка улыбаясь. — Смысл бежать от такой чуши, если можно её просто принять? Стив внимает, и лишь поворачивается к Баки, что смотрит с некоторой усмешкой в глазах, и сам улыбается, кивая. Может, он и прав. Какая разница? Даже, если бы они не были этими «родственными душами», мало бы кто смог отрицать, что они ими являются. Стив точно знал, что вряд ли смог бы найти друга лучше, чем Баки, каким бы придурком тот порой не был. — Так-то лучше, родственная душа, — язвит Баки, довольно улыбаясь и вновь откидываясь на спинку скамейки, а следом получая всё-таки увесистый, насколько мог позволить себе Стив, толчок под рёбра. — Холодно, идём, провожу тебя домой.

***

— Я с тобой до конца, — произносит Баки, положив тяжелую ладонь на его плечо, и Стив, полностью опустошённый, убитый горем, точно знает, что это дороже всего, что он мог услышать. За день до смерти Сара рассказала Стиву, как больно терять родственную душу. Прежде Стив никогда не знал, что его родителей эта связь не обременяла — отец, Джозеф, потерял свою пару ещё до войны, а соулмейт Сары, которого звали Стивеном — и именно в честь него она и назвала сына, — погиб уже во время сражений, в 1914 году. Сара, обессиленная туберкулёзом, который медленно, но верно убивал её, не могла видеться со Стивом, а потому попросила медсестёр написать ему письмо. Стив навсегда запомнил, как несправедлив и жесток был факт того, что его мать, работающая в госпитале для больных туберкулёзом, погибла именно от этого недуга в этом самом госпитале, даже не имея права увидеть сына, и Стив никогда не проклинал свою болезненность так сильно. Баки был рядом, когда Стив получил письмо — да и вообще всё время, что жизнь Сары висела на волоске, он был рядом. Только взяв конверт от почтальона, Стив чётко понял, что добрых вестей он внутри не найдёт. Он точно знал, что выхода уже не было, с того самого момента, как мать заболела, но его непоколебимая надежда держала его наплаву всё это время. Даже стоя впоследствии на кладбище, Стив не мог сломаться, хоть Баки и знал, понимал, что ему тяжело. Более того, он это видел. Видел, как Стив действительно сломался, получив письмо из госпиталя, в котором первая строчка «Если ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых.» говорила больше, чем смог бы почтальон вымолвить. Баки видел, как непоколебимый Стив осел на жёсткую кровать с письмом, словно ни черта не весил, вовсе превратился в призрачную тень самого себя. Стив тогда ничего не говорил, только смотрел в пустоту полными слез глазами, словно не позволяя себе лишней эмоции — и не потому, что его мог кто-то осудить, а, впрочем, и некому было, а потому, что это могло сломить то, что всегда непоколебимо держало его наплаву. Словно слёзы могли показать его отчаянье, сломать надежду. Баки всегда восхищался тем, что именно надежда позволяла Стиву не вешать голову. Но теперь, потеряв даже мать, казалось, он лишился всего. Баки сел рядом с ним, притупив взгляд, и ничего не говорил, не позволяя себе даже смотреть в письмо — слишком личное, то, что ему видеть явно не следовало. Письмо оставалось тем, что должно было связывать мать и сына в последний момент. Баки же оставалось просто быть рядом. Стив позже рассказал ему о родителях, их родственных душах и том, что Сара явственно чувствовала, когда её Стивен погиб — не только вены прошибло болью, но и всё тело, словно судорогой при лихорадке, а после, через считанные секунды, всё ушло. Боль, тревога, всё исчезло, словно вернулось на круги своя, но некая пустота заняла их место. Вены стали синими, как у обычных людей, что никогда не встречали родственных душ. Через полтора месяца семья Стивена получила похоронные. Стива колотило, и Баки, попросивший соседского мальчишку предупредить Барнсов о случившемся, остался в доме Роджерсов Роджерса до утра, наблюдая за опустевшим, абсолютно стеклянным Стивом. Тот заснул лишь перед рассветом, и-то было видно, как трудно ему сомкнуть глаза. Баки вышел на лестничный пролёт и закурил сигарету. Никотин действительно избавлял от чувства голода. Стиву курить было нельзя. — Я с тобой до конца, — произносит Баки, положив тяжелую ладонь на его плечо, и Стив, полностью опустошённый, убитый горем, точно знает, что это дороже всего, что он мог услышать.

***

— Не делай такой вид, — произносит Баки, вскинув голову, на которой покачнулась военная фуражка, и слегка улыбается. Стив искренне завидует вперемешку со страхом: он косится на чёрные вены, словно проверяя, всё ещё ли Баки в порядке. — Я буду в порядке. Баки слишком хорошо знает его жесты и поведение, да и в принципе за столько лет выучил его, казалось, наизусть — сбои система давала лишь когда Стив творил нечто необдуманное и, откровенно говоря, глупое. Стив лишь кивает, уставившись куда-то в асфальт, словно всерьёз заинтересовавшись структурой цемента, но Баки лишь легко подходит и обнимает его, выслушивая, как тот называет его придурком, и смеётся Стиву в плечо, и они оба понимают, что мало о ком будут беспокоиться так, как друг о друге. Когда девушки, чей взгляд непременно цепляется за руки Баки, расстроено спрашивают, действительно ли у него уже найдена родственная душа, тот всегда непринуждённо смеётся, и некоторые пассии даже остаются в его компании. — Кажется, вены нисколько не мешают тебе нравиться девушкам, — Стив усмехается, уставившись на очередную рыжую, что тащит Баки танцевать, и тот лишь вскидывает брови и ведёт плечами, улыбаясь, и Стив вообще-то рад за него. — Если что, у тебя всегда есть я, родственная душа, — шутливо произносит Баки, возвращаясь к столику после танцев, встречаясь с одиноким взглядом Стива. Тот лишь усмехается и складывает руки на груди, говорит что-то резкое, что едва слышно из-за музыки. Пассия Баки спешит за ним, усаживаясь за столик, но Баки всё чаще косится на Стива, который лишь наблюдает за ними с довольным видом. Стив порой думает, что иметь лучшего друга в качестве родственной души намного лучше, чем любить эту самую родственную душу. Порой он даже думает, что последовал бы примеру этих юных девушек, что беспросветно влюблялись в Барнса, если бы ему так сильно не нравились эти самые девушки, а обговоренный факт родства душ всё ещё был животрепещущим вопросом. Но Стив знает, что стоит Баки уйти на войну, как он определённо начнёт неотрывно наблюдать за тёмными венами на руке, страшась, что они станут хотя бы едва бледнее. Когда от Баки перестают приходить вести, Стив перестаёт носить вещи с длинным рукавом, наблюдая за венами постоянно. Стив боится, волнуется, но знает — Баки жив.

***

Стив довольно быстро влюбляется в Пегги: ему казалось, что она сочетание всего, что только можно пожелать в женщине, и почему-то поразительно сильно напоминала ему мать и чем-то этого самого Баки, что теперь насмешливо косился на них двоих, переводя взгляд то на Стива, то на Картер. — Что? — стоило девушке скрыться, как Стив заметил довольный взгляд Баки. Тот вновь усмехнулся, осушив стакан — теперь пить было в порядке вещей, и на войне вариантов было немного. Казалось, что единственным трезвенником оставался как раз-таки Стив, что недоумённо уставился на друга. — Кажется, вены нисколько не мешают тебе нравиться девушкам, — отвечает Баки, шутливо нахмурив брови и уставившись в потолок, словно действительно стараясь припомнить что-то отдалённо знакомое. Стив усмехнулся, устроившись за стойкой рядом с Баки. Тот похлопывает друга по заметно увеличившемуся плечу и снова усмехается. — Она тебе тоже нравится, я ведь прав? Стив качает головой, вздохнув, и снова поднимает на него взгляд, вымученно усмехнувшись. Баки довольно улыбается, почти торжествуя, и поднимает стакан, салютируя Стиву. — Я как будто ворую её у кого-то другого, — Стив отводит взгляд, но видит периферией, как Баки косо усмехается и вскидывает брови. Они оба косятся на собственные чёрные вены и одновременно издают смешки. — Она ещё даже не знакома со своей родственной душой, а, может, я же и мешаю Пегги наладить с ним отношения. — Ну почему так радикально. Может, её родственная душа это «она», а не «он», — язвит Баки, подливая себе ещё в стакан, а следом устроив голову на собственную удачно подставленную руку, и смотрит на Стива с некоторой долей изумления и насмешки. — На самом деле, бред всё это. Ничего не мешает вам быть вместе. Если она тебе нравится, а ты нравишься ей, то дерзай. По твоей логике, мы с тобой должны быть женатой парой. Стив косится на него с недовольным видом, но Баки лишь усмехается, ведь они оба понимают, что он прав, но Стиву этих аргументов, кажется, недостаточно. — Послушай, — Баки наклоняется к нему, говоря уже тише и без толики смеха в голосе, — Сара и твой отец не были родственными душами, — Стив поднимает голову и смотрит в упор, и невооруженным взглядом можно увидеть, что это на него повлияло, — но это не помешало им быть вместе. Если бы тогда они не решились, то страна бы была без Капитана Америки. Да что там без Капитана, без Стива Роджерса. В его голосе вновь слышен привычный ему смешок, и искалеченный Баки Барнс отстраняется, улыбаясь, словно ещё недавно не был в плену и на нём не ставили опыты, потому что в этом всегда была их личина — даже если всё было плохо, пока они были друг у друга, всё можно было пережить. — Так что дерзай, родственная душа. Ты ни у кого её не воруешь. Максимум, что ты можешь своровать — это её сердце, — и Стив усмехается, пока Баки для пущего эффекта торжествующе щёлкает пальцами и снова выпивает до дна.

***

Стив не чувствует боли, когда Баки падает с поезда. Стив не чувствует ничего из того, о чём ему говорили. Он чувствует всё то же, что чувствовал, когда умерла мать — он уверен, что по ощущениям опустошённости и боли — но совсем не той, что ему обещали, — всё сходится, пусть и новые чувства осязаемы намного сильнее давно забытых. Алкоголь его не берёт — из-за регенерации ему не напиться, а силы супепрсолдата, к сожалению, совсем не заглушают того, что внутри, намного глубже, чем скелет и внутренние органы. Стив косится на чёрные вены и ему кажется, что его обманули. Баки не мог выжить. Ни при каких обстоятельствах. Стив даже не имеет права отправить никого на поиски тела, ведь в снегах, даже при большом желании, Баки уже не найдут, а самого его не отправят — слишком нужен на других заданиях, слишком необходим для войны, и плевать, что потерял друга. Стив, который стал символом страны, патриотизма и несокрушимой силы, внезапно ощутил себя беспомощным и слабым. Словно ему было вновь пятнадцать, он голодал, страдал от астмы, его избивали хулиганы, пытаясь отобрать у него деньги. Но теперь он сдался. Если тогда, много лет назад, он продолжал бороться, избитый и слабый, он не сдавался, и получил за это награду — Баки Барнса, что вступился за него, — сейчас ему никто не поможет. Потому что в тот немногочисленный раз, когда спасать требовалось ему, а не его, он не справился. Стив косится на вены, что наливались иссиня-черной краской, и всё чаще задавался вопросом, как это может быть возможно. Словно его собственное тело пыталось оправдать его, защитить от истины, ответственности. Стиву не страшно умирать. Стиву больше совсем не страшно умирать.

***

— О, кажется, у кого-то всё-таки была пассия в сороковые, — отмечает Наташа, когда замечает черные вены на руках Стива, и последний никогда не поверит, что она не знала о них ещё до личного знакомства с ним. Её напыщенное удивление он принимает за притворство, но ничего на этот счёт не говорит. — У тебя, видимо, ещё нет, — в отместку говорит он, видя синие вены на руках девушки, и усмешка на её лице медленно сходит, сменяясь задумчивостью. Они вместе едут на задание Щ.И.Т.а, и Наташа, кажется, чувствует себя расслабленно со Стивом. Настолько, что позволяет себе быть откровенной. — Ожидала, что это будешь ты, — вымученно усмехается она, а после всё же возвращается к задумчивому виду. — Он умер. Стив, до этого смотрящий прямо перед собой, чётко через лобовое стекло автомобиля, предоставленного Щ.И.Т.ом, теперь косится на Наташу с неприкрытым сожалением в глазах, и, даже если она врёт, он примет это за чистую монету. — Мне жаль, — проговаривает он, и она спокойно кивает, а через несколько секунд натягивает довольную мину на лицо. У Стива, даже несмотря на его, казалось бы, строгость и сдержанность, каждая эмоция обычно видна на лице, и Наташе он в чём-то даже завидует, хоть и не считает неискренность нормальным. — А у тебя кто? — Стив качает головой, вцепившись в руль, возможно, чуть крепче, чем следовало. — Откровенность за откровенность, Кэп. Стив косится на вены: ему тоже правильней ответить, что его родственная душа умерла. Определённо это то, что он обязан сказать. Возможно, сыворотка так подействовала на тело, может, теория не так идеальна — он не мог объяснить наличие всё ещё тёмных вен на левой руке, словно кричащих о том, что родственная душа ещё жива. Наташа всё ещё смотрит в упор на него. Стив говорит правду.

***

— И ты никогда не верил в теорию родственных душ, — легко говорит Баки после того, как называет имя матери Стива, и Сэм недовольно косится в их сторону, потому что, чёрт возьми, этого не должно быть достаточно. Но Стиву этого хватает. Он знает, что этого не вычитать в музее. Стив не поверил своим глазам, когда встретил Зимнего солдата впервые — хоть и их первая встреча состоялась ещё восемьдесят лет назад, но тогда Баки ещё не был машиной для убийств. Стив никогда не сможет решить, что осознать оказалось сложнее: факт того, что Баки — его тот самый Баки, которого он сам считал мёртвым, — оказался живее всех живых или то, что они стали по разные стороны баррикад. Теперь, когда весь мир ополчился против Мстителей, а Баки — самый разыскиваемый преступник, казалось, что хуже и быть не могло, но Стив теперь не косился удивлённо на выступающие чёрные вены, ведь больше не нужно было оправдывать эту аномалию. Баки просто был жив.

***

— Теперь у нас чуть меньше доказательств того, что мы родственные души, — произносит Баки со смешком в голосе и косится на металлическую руку, на которой уже точно не увидеть чёрных вен. Стив вымученно усмехается, и даже в искалеченном Зимнем солдате узнаёт бруклинского мальчишку, что шутил на тему смерти и голода, даже когда сам бедствовал пуще других. Стив останавливает автомобиль, и Баки удивлённо вскидывает брови, видимо, когда замечает Шерон. Он достаточно наслушался о ней из разговоров Стива с Сэмом. Последний, впрочем, косился на Баки чуть чаще, чем, возможно, следовало. — Ещё одна Картер, да, Стив? — Баки усмехается, и Стив лишь недовольно стреляет на него взглядом. — Надеюсь, её ты осмелишься своровать? Сэм непонимающе таращится на Стива, а тот усмехается, радуясь про себя, что, Баки, видимо, что-то да помнит из далёкого прошлого. Возможно, его память запоминает лишь постыдные для Роджерса моменты. Баки лишь усмехается, глядя на Стива, и последний уверен, что старый-добрый бруклинский Баки бы не закончил на этом, а говорил бы намного больше, делая ситуацию до абсурда неловкой, как он, несомненно, умел. Им не по двадцать лет. Это больше не тот Бруклин.

***

Баки неотрывно смотрит на себя в зеркало, рассматривая собственное лицо, которое он не совсем узнаёт. Он больше не помнит самого себя: глаза кажутся потускневшими, кожа — бледнее, чем даже в голодные годы, а мелких шрамов стало значительно больше. Отросшие волосы кажутся совсем непривычными. Баки больше не узнаёт себя — старого себя, хотя, учитывая его возраст, это звучит двояко, — привычного себя, но пока он, напротив, вновь узнаёт Стива, кажется, что всё можно исправить. Баки познаёт мир и собственную память частями, хаотично, и плевать на хронологию и логику, но, кажется, что в Ваканде он находит некий мир для себя. Единственное безопасное убежище за много лет бесконечных скитаний кажется ему роднее бруклинских захолустий. Но, кажется, его новоприбывшие воспоминания могут всё исправить. Он присылает Стиву фотоотчёт. А ещё пишет о том, что его волнует, пусть и считает новые виды связи довольно неудобными, хотя продвинулся в их познании намного дальше Стива. Во многом благодаря Шури, конечно же. «Ваканда — удивительная страна. Тут орудуют высокие технологии, но мне всё ещё приходится самостоятельно работать пастухом, словно у них нет возможности создать роботизированную версию. Я старик, мне нужен отдых» После этого сообщения Стив действительно просит Шури давать Баки меньше работы, будто это зависит лишь от неё — будто это хоть на толику зависит от неё, — и Барнс советует Стиву не воспринимать все его слова настолько серьёзно. «Как там Шерон? Надеюсь, ты не разорвал с ней отношения только из-за того, что ты беглый преступник. Когда тебя останавливали такие мелочи?» И Баки действительно беспокоят отношения Шерон и Стива, хотя бы по той причине, что последний категорически не может быть один. Баки мало разговаривает, и не только с вакандскими детьми, что то и дело пытаются вплести ему в волосы цветы, но и со Стивом, когда тот пытается позвонить ему. Поэтому писать сообщения ему легче: порой он засиживается за ними подолгу, словно оценивая, насколько эта информация важна для того, чтобы ею делиться, а потом просто нажимает «отправить», даже если смысловая нагрузка текста заключается в том, что мимо его жилища пролетела птица. Шури предлагает ему завести аккаунт в Твиттере, а Баки, если честно, понятия не имеет, что это. «Вакандцы действительно изучают природу родственных душ. Шури даже нашла научное объяснение этой чуши. Она разработала систему, по которой можно разорвать связь, и это я уже считаю кощунством. Впервые радуюсь, что у меня нет руки с венами, ведь ещё одну порцию экспериментов над собой я бы не выдержал. Но, даже если бы это пробовали поставить на мне, ты же не думаешь, что смог бы так просто от меня отделаться?» У Баки действительно нет чёрных вен, но он уверен, что, если бы со Стивом что-либо случилось, он бы это почувствовал. Он никогда не расскажет ему об этом, но в далёких сороковых, когда великий Капитан Америка канул в лету, Баки действительно почувствовал это — и плевать, что уже давно лишился левой руки. Он чувствовал боль намного ярче, чем обычно, под опытами. Баки не сомневался, что это оно — то, что он услышал от Стива, прочитавшего письмо Сары. То самое чувство, когда умирает родственная душа. Баки тогда больше не боялся опытов. Он не боялся умереть.

***

Они сидят в одном дружном кругу, и Баки осматривается вокруг, пытаясь не потерять голову в этом калейдоскопе лиц: Старк шепчется со своей беременной невестой, Брюс и Роуди — Баки стоило усилий запомнить хотя бы их имена, — обсуждают технологию протезов ног последнего, Тор и Стражи увлечённо обсуждают — Баки не слышит, но уверен на все сто процентов, — новое универсальное оружие, а Наташа, чьи рыжие волосы расплескались по плечу самого Баки, смеётся над очередной выходкой малолетних, но, несомненно, умных детей Старка — кажется, их зовут Харли и Питер, — что играют в, если Баки не ошибается, дженгу, с Шури, и башня падает, когда одному из мальчишек не хватает ловкости. Честно, половину этих имён Баки и не помнит — их напоминает ему сама Наташа, что сейчас указывала на Клинта и его детей, что увлечённо болтали со Стивом. Последний выглядел ещё более уставшим, чем обычно, но всё ещё продолжал рассказывать детям про подвиги, конечно же, кого угодно, кроме самого Капитана Америки. — Кажется, отсутствие руки не мешает тебе нравиться девушкам, — проговаривает Стив, когда Наташа направляется к Клинту, а сам он направляется к дивану, где устроился Баки. Последний фыркает и усмехается, смотря Наташе вслед. Он осознаёт, прекрасно и чётко, как много бы он потерял, если бы не вспомнил её и всё то, через что им пришлось вместе пройти. — Зато, оказывается, я действительно был прав, — Баки косится на Стива, что удивлённо вскидывает брови. Не дожидаясь вопросов, Баки продолжает. — Мы родственные души, но остались друзьями даже спустя восемьдесят лет. Стив усмехается и едва не закатывает глаза, расправив плечи и раскинувшись на диване. Он выглядит уставшим и побитым, но, кажется, и он нашёл покой. — Расскажи потом об этом Питеру, — проговаривает Стив, и Баки удивлённо вскидывает брови. — Он переживает, что его родственная душа — его названный брат. Знаешь, знакомая же ситуация. Уверен, он тебя послушает. Баки косится на Питера, у которого вены чёрные, как и у парнишки рядом — Харли. Стив снова уходит к детям, и Баки усмехается ему вслед. Наташа возвращается к нему и засыпает у него на плече через полчаса — из-за кошмаров она больше не может спать одна. Баки никогда, видимо, не узнает, что же произошло, ведь никакой битвы он за последнее время не видел, но каждый второй из их команды — растерян и напуган, словно знает больше, чем остальные. Баки нашёл мир, и, даже если этот мир пойдёт прахом, он знает, что он не один. Ему казалось, что они со Стивом выжили просто по той причине, что не могли оставить этот мир на плечах только одного из них, а без обоих бы он рухнул сразу же. Баки уверен, что он вернулся из криосна только для того, чтобы снова спасать Стива, как это было в тридцатых.