Доедет или не доедет?

      Приглашение в гости на выходные от Цинцю не откровение для Цинхуа.       Уже которую неделю он то и дело невзначай напоминает ему о своем новоприобретенном счастье во множественном числе в виде загородного дома и собственно Ло Бинхэ. Цинхуа не уверен, какие конкретно места эти сокровища занимают в иерархии ценностей Цинцю, впрочем ему не слишком интересно.       Он бы возмущался конечно, и тому, что друг отныне общается с ним гораздо меньше прежнего, и тому, кому теперь уделена львиная доля его внимания. Черт, да он бы подъебывал его не переставая, например, что его бойфренд — озабоченный абьюзер, что Цинцю под него прогнулся, как самая настоящая… Кто?       Цинхуа, как истинный писатель, каким он сам нескромно себя считает, отчаянно пытается подыскать подходящее сравнение.       Как Степфордская жена? Но в их благословенном союзе Бинхэ та еще хозяюшка, с его-то склонностью к изготовлению всяких вкусностей. Цинхуа пробовал пару раз его стряпню и знает, что место на кухне у них ну точно принадлежит не Цинцю.       Да судя по его рассказам, они в любое время дня и ночи либо жрут, либо ебутся. Цинхуа конечно шутит и о том, что вообще нет такого времени, когда в Цинцю бы ничего не пихали, и чувствует себя при этом отборным юмористом. Но дальше никогда не заходит.       Потому что ну он правда возмущался бы. Подъебывал бы, да. Если бы сам не находился в такой же ситуации.       И ладно, быть может с абьюзером он немного погорячился. Мобэй все же никогда не делает того, чего Цинхуа не хочется, такой уж у него принцип. Его всегда так долго приходится уламывать на игры с дабконом, что после часов уговоров у него самого отпадает желание притворяться невинным, а наоборот хочется наброситься на Мобэя и искусать всего в отместку за ожидание.       Цинхуа не сказать что хорошо понимал, как у него получается быть таким самоотверженным, ему-то самому пока еще сложно отключать здоровый (нет) эгоизм в вопросах… в любых вопросах на самом деле.       Не то чтобы он конечно не беспокоился о желаниях и чувствах Мобэя, беспокоится и очень.       Но когда Мобэй хочет трахаться, он ждет, пока Цинхуа тоже этого захочет. А Цинхуа если приспичит, то, скажем так, у Мобэя не остается шансов не захотеть его в ответ.       Не то чтобы, опять же, с этим были проблемы. Другое дело когда это происходит у них в местах вроде торгового центра, выставки современного искусства или на работе Мобэя. И главное пошло так, по классике: в примерочных, в публичном туалете и под столом в его офисе.       И кажется скучно, но только не в моменты, когда от желания кроет, когда ведет при взгляде друг на друга, будто экстази нажрались, когда физически необходимо облапать, поцеловать, искусать, вылизать прямо здесь и сейчас, совершенно не важно, где и когда эти здесь и сейчас могут быть.       Иными словами, кобель всегда вскакивал по команде и без, а сучка всегда хотела, и на этой почве у них никогда не возникало рассинхрона. Рассинхрон появлялся только в отношении к их перманентному и крайне плохо сдерживаемому хотению друг друга со стороны социума.       Или сейчас, например.       На пути в разрекламированный дом Цинцю с Бинхэ, на трассе, проходящей через жиденький лес, за час с лишним им не повстречалось не единой машины. Так что даже не социум, верно?       Но потенциально опасная для жизни и здоровья ситуация, как ни крути. В которой по-хорошему нельзя бы отвлекаться, к примеру, на пах своего бойфренда, скрытый только узкими джинсами, будучи водителем. И не важно, как призывно раскинуты его ноги в позе лотоса, в которой он целиком помещается на переднее сиденье, даже коленки не свисают.       Черт бы побрал эту йогу.       Гладить по бедру водителя тоже вроде бы не принято, ни по-хорошему, ни по-плохому, и плевать на то, как его брюки быстро, совсем неприлично быстро начинают топорщиться под прикосновениями, как его идеальное, блять, лицо краснеет, совсем чуть-чуть. Едва заметно, но Цинхуа знает, какую степень возбуждения это выдает в его холодном во многих, хотя и не во всех смыслах парне.       Только они, кажется, уже перешли всякие границы плохого и хорошего, попав сразу на ступень выше, куда-то к кроликам с их вечной плодячкой. Потому что разве можно запихать их ситуацию в рамки нормального, когда вроде и утром два часа не вылезали из постели, догнались в душе, а потом еще и в коридоре перед самым выходом, но все это не имеет значения, потому что охота еще?       Не просто охота даже. А жизненно необходимо.       У Цинхуа рождается где-то на подкорке мысль «зажрались», но это совсем уж далеко и очень мельком. А потом он смотрит на Мобэя, рука его ползет выше по бедру, как будто сама по себе, ей богу, и все, кроме одного бьющего в висок слова «хочу» рассыпается, пропадает.       Идет нахуй. И Цинхуа завидует.       Потому что ну а что. Ему хочется, Мобэю тоже совершенно явно хочется, а окружающая обстановка, как и ждущие в гости хозяева, в сравнении с этим неугасимым желанием всего лишь вторичны.       И рука продолжает путь, двигается медленно, но настойчиво, пока не достигает собственно паха, где уже все давно установлено и готово к использованию. Останавливается, накрывает всей ладонью и гладит, поражаясь своей наглости.       Цинхуа даже завороженно думает, что по крайней мере последним, что он сделает прямо перед их несвоевременной кончиной вследствие позорной аварии на пустынной загородной трассе, так это потрогает Мобэя за член. Чем не прекрасное последнее желание? Все равно снять с него штаны и сесть на этот самый член он перед смертью не успеет, но хоть что-то в конце концов.       А теперь он ловит напряженный взгляд. Чувствует его левой щекой, и знает, что смотрит Мобэй не на пальцы, танцующие по ткани, не на сжимающие его ладони. Но косится на лицо.       Потому что Цинхуа-то как раз наблюдает за собственным непотребством, заводясь еще больше от вида своей руки на топорщащейся ширинке. А Мобэй не может оторваться от него, восхищающегося собой.       Охуевая от того, на какой мета-уровень они вышли в своем стремлении ебаться двадцать четыре на семь, Цинхуа краем глаза все-таки замечает, как стискиваются кулаки Мобэя на руле, как он весь деревенеет, но не говорит ничего. Ни тебе тихого предупреждающего «Цинхуа», ни твердого приказа немедленно прекратить. Только отводит взгляд, смотрит снова перед собой. А машина набирает скорость.       И Цинхуа сильнее сжимает член Мобэя в ладони.       Он серьезно так заводится, попутно удивляясь тому, что его пока ни от чего столь же опасного, социально-неодобряемого и в целом неприемлемого так сильно не вело. Подозревающие неладное покупатели распахнут шторки примерочной — пусть, в туалете целая очередь будет слушать его крики, когда он просто не сможет их больше сдерживать — насрать, секретарь Мобэя по его красному лицу поймет, что происходит у него под столом — похуй.       Другое дело сейчас, когда любое неосторожное движение может угробить их, так, что реально будет все. Геймовер. Вот это тема, дайте два.       Где-то в голове у Цинхуа пролетает вспышкой осознание, что он совсем уже конченный. Пролетает мимо, не задерживается, потому что действительно ловить тут нечего. Цинхуа все равно было бы плевать, даже если и так.       — Нам долго еще ехать? — он сам удивляется, услышав свой голос. Глухой, тонкий какой-то и жалобный.       Переводит взгляд на Мобэя, которого уже реально трясет, наконец поднимая голову и отрываясь от напряженного паха под своей ладонью. Где ему начинает чудиться мокрое пятно, которого быть попросту не может. Ведь у Мобэя такие плотные джинсы, Левайсы кажется, их так просто не возьмешь.       Правда ведь?       — Навигатор показывает сорок четыре минуты, — отзывается Мобэй, тоже глухо, и хрипло.       И скорость сбавляет.       А Цинхуа не отвечает «ага», или «понятно», или «блять не доедем же», он просто зачем-то ускоряет движения руки, слушая долгий выдох Мобэя. Как будто он что-то еще хотел сказать, но это все размазалось по его внутренностям по пути наружу. А потом он снова вдыхает, через зубы, и Цинхуа смотрит уже только на его лицо, наглаживая член, и ему самому становится так убийственно хорошо, что он тоже дышит громче, сопит, вроде даже начинает двигать бедрами.       Правда мало что из этого удается контролировать. Знакомое приятное чувство.       Машина как-то совсем внезапно останавливается, и рука Цинхуа сама по себе замирает под тяжелым взглядом Мобэя. Он уже всем телом обращен к пассажирскому сиденью, к нему.       Куда смотрит?       Цинхуа прослеживает направление его взгляда, и вздрагивает, обнаруживая, что второй рукой трогает себя через штаны. Должно быть, уже долгое время, потому что на его тонких светлых джинсах, в прорехе между сжимающими пах пальцами, темнеет пятно совершенно недвусмысленного происхождения.       Мобэй поднимает глаза, их взгляды встречаются.       Искра, буря, безумие - так описал бы это Цинхуа, совсем даже без сарказма, если бы у него был под рукой компьютер. Но компьютера не было. А была одна на двоих с Мобэем обреченность во взгляде.       Не доехали.

***

      Цинцю встречает их на пороге с крайне хмурым лицом, интересуется даже не тем, что их задержало, скорее тем, что они за люди такие. И жалуется, что звонил десять раз, а Цинхуа, подлец такой, ни разу не ответил, обрекая себя тем самым на прослушивание как раз десяти гневных сообщений, оставленных ему на автоответчике.       Он обещает, что послушает все до единого в наказание, и извиняется. Рассказывает, как у него резко заболела голова с самого утра, почему они и выехали гораздо позже, чем планировали. Как у Мобэя внезапно не оказалось бензина в баке, так что им пришлось заехать на заправку, которая, как известно, находится страшно далеко от их дома и вообще не по пути сюда.       Мобэй только поддакивает, добавляя от себя неожиданно красочные детали, вроде ужасающе медленной бабушки, которая стояла перед ним в очереди на заправке и все никак не могла разобраться с тем, как пользоваться этой вашей кредитной картой. И Цинхуа косится на него как на самого феерического долбоеба.       Потому что да, бабушка. На заправке.       Но Цинцю, кажется… верит? По тому, как он раздраженно вздыхает и закатывает глаза, слушая их россказни, не совсем понятно, что у него на уме.       А Ло Бинхэ бегает из кухни в гостиную и обратно, красиво расставляя любовно приготовленные на обед блюда. Улыбается загадочно и тоже верит, что нет, конечно они не остановили машину на полпути, съехав на обочину, чтобы потрахаться, потому что утренних утех им оказалось как-то мало.       Разумеется, Цинхуа не стоял, оттопырив задницу и подперев локтями бока блестящего Фольксвагена, пока Мобэй размашисто ебал его сзади. Он и не выл на всю Ивановскую, потому что можно, никого ведь нет, а если бы и был кто, то какая в сущности разница. И они ну точно не валялись после этого, вспотевшие и красные, на заднем сиденье, копаясь в дорожной сумке в поисках свежих рубашек, в которых не стыдно показаться в гости, заталкивая мокрые куда поглубже и периодически присасываясь друг к другу снова.       Приличные же люди.       А когда за обедом они с Мобэем, сидя друг напротив друга, стараются особо не встречаться взглядами, но неизбежно терпят фиаско, Цинцю закатывает глаза даже как-то сильнее прежнего, так, что Цинхуа опасается, как бы они у него не провалились совсем в череп, и вызывается проводить их в выделенную им комнату наверху.       Потому что устали наверно с дороги.