One. Two. Three.

Чонгук начинает задыхаться, когда, прижавшись спиной к холодной бетонной стене в каком-то затемненном переулке, слышит чьи-то сдавленные крики вдалеке. Его округлые темные глазища испугано мельтешатся в попытках рассмотреть что-то в окружающей темноте, пока неистовый ритм его сердца с каждой секундой становится громче, до боли в ушах оглушая. Парень дерет дрожащими пальцами свою грудную клетку, дабы успокоить внутреннюю бурю, словно надоедливую чесотку ублажая легкими чесаниями, и сильнее упирается лопатками в твердую поверхность, скуля от еле ощутимой боли. Чон усердно жмурит глаза, до противных морщин вокруг век, и вновь пытается осмотреться. Чонгук растерялся — не знает, куда забежал, куда привела его пелена злости и обиды, пока он стремительно убегал подальше от дома, проблем и давно уже поднадоевших ссор. Не помнит уже конкретной причины, которая повлекла за собой очередной конфликт: была ли то мечта поступить в университет на факультет искусств или же просьба погулять с друзьями пару ночей в загородном доме? Зато помнит, как защемило сердце от горькой обиды, когда такая теплая и родная изящная ладонь стала вовсе чуждой после хлесткого звука пощечины, а мягкая щека, обтянутая чистой бархатной кожей, покрылась противным красным пятном. Помнит, как громко хлопнула входная дверь от своего размаха, скрывая за собой отголоски домашнего уюта и радости, что в последнее время стали редкими гостями в доме семьи Чон. Помнит непривычную тишину их улицы, где всегда, даже в вечернее время, расхаживали соседи, то выводя на прогулку своих питомцев, то просто прогуливаясь и общаясь со знакомыми на свежем воздухе после тяжелого трудового дня. Помнит мелкую россыпь противного дождя, предвестника грядущей осени, от которого ему пришлось прятаться под небольшой крышей какого-то зашарпанного входа в затемненном переулке. Он не знает, когда над их ночным городом нависла такая гробовая тишина. Не обратил внимания на то, что единственными его внезапными собеседниками могли стать только старые уличные фонари со своей едкой желтизной, которая сейчас казалась все больше и больше приятной и комфортной, нежели это было несколько дней назад. Зато Чонгук отчетливо помнит, когда прозвучал первый душераздирающий крик, схожий большей частью на дикие вопли неизвестного чудовища, чем нуждающегося в помощи человека. Как замерло его сердце, бешеный ритм которого отдавался глухим битом в ушах, а затем замер, будто Чон уже вовсе и не был жив. Как табуны мурашек под кожей заставляли неистово дрожать, вовсе не от прохладных капель дождя, а от протяжного ужасающего воя, который тянулся по длинным улицам ночного города нескончаемой предсмертной песней, раздирая своими долгими гортанными нотами тонкую побледневшую кожу на груди, желая добраться до самого сердца, чтобы сжать его до треска в оковах когтистых клешней и искупаться в алой все еще пульсирующей крови. Чонгук распахивает глаза, оборачивая голову в сторону раздавшейся где-то вдалеке пожарной сирены, и спешно подскакивает, выходя на свет и осматривая узкую безлюдную улицу. Он вновь слышит спасательную сирену и трогается с места, переходя на бег, в попытках добраться до источника звука. Его колени неприятно ноют от легких ссадин, которые достались парню при его ночном побеге из-за мокрого асфальта и слишком скользких подошв его старых кроссовок. Чон нервно смыкает губы в тонкую полоску, чтобы сдержать болезненный стон, и, завернув за очередной поворот, испуганно замирает. Перед его глазами мерцают огни: красные, словно алые розы в старом, давно увядшем, саду бабушки Чонгука, куда тот бегал теплыми вечерами еще ребенком; желтые, как летнее жаркое солнце, яркие лучи которого могли излечить Чонгуку любые раны и болезни; синие, будто бы само ясное небо оглушало вспышками своих пушистых легких облаков, мягко разрывающихся, словно сладкая вата. Вот только сейчас ночь, и над городом нависла темная беспроглядная тьма, дарующая лишь неясность и будоражащий кровь в жилах страх, вместо сияющих звезд и созвездий. Протяжные душераздирающие нечеловеческие вопли и завывания сирен, вместо тихого пения игривых птиц и чудных коротких мелодий неугомонных сверчков. Чонгук видит многое, но в то же время — ничего. Он в испуге пятится назад в попытках найти безопасное место, вот только он не в безопасности, и дом уже не дом. Округлое лицо взрослой женщины, расслабленно раскинувшейся на мягкой зеленой траве, собравшей кристальные капли после дождевой росы, напомнило Чонгуку о ней: ее шелковистых прядях, между которыми серебряными цепочками переливалась проступающая седина, больших карих глазах, на радужке которых узоры были словно россыпь стружек молочного шоколада, так обожаемого Чонгуком, широкой ласковой улыбке, на уголках какой всегда мерцала своими драгоценными камнями неприкрытая безудержная любовь. Она всегда ласково говорила Чонгуку: «Ты начни считать, и сам не заметишь, как все станет хорошо» — когда тому было страшно, не важно, будь то гроза или же монстр под кроватью, и улыбалась ярко, согревая своими искренними лучами сердце и душу. От того становилось легче и проще. Но сейчас ее нет рядом, никто ласково не потреплет отросшие кучерявые пряди и не похлопает нежно по плечу. Глаза начинают слезиться, неприятно пощипывая кожу. Чонгук рассеяно замечает в глубине улицы движущуюся машину, единственную исправную здесь, среди разбитых полицейских и пожарных автомобилей. Но его это не так сильно волнует, столь то, что он не может услышать успокаивающий голос своей матери. Он испуганно приседает посреди дороги, обхватывая себя дрожащими от окружающего ужаса руками в защитном жесте, и глотает горькие слезы вместе с гортанными рыданиями, но даже они не звучат столь громко и ужасающе, как те — протяжные и отчаянные, хриплые и звериные. Чонгук сжимается в маленький комок, пальцами болезненно упираясь в худощавые ребра, и вспоминает ее размеренный голос. — Давай, раз… Режущий слух скрип шин о мокрый асфальт. Два. Резкий хлопок двери и чьи-то спешные шаги. В ушах глухо звенят неразборчиво торопливые слова. Три. — Вставай, быстрее, — мужской голос кажется таким приятным и тягучим, прямо как у нее, — поехали со мной. Я спасу тебя. — Четыре, — доверчиво цепляясь за крепкие ладони.