Драккар под алыми парусами

      Агнар взял в жёны Мьёдвейг.       Соседи косо смотрели на этот брак. Надо же — пришелица с того берега!.. А с того берега, известно, хорошего ждать не приходится.       Разделённые незамерзающей Ивинг-рекой*, два мира — Ледяной и Золотой — друг друга недолюбливали. Дурным тоном считалось и вовсе подходить к реке, не то что попытаться искупаться или перебраться вплавь. Впрочем, хоть йотуны и не боятся мороза, купаться их особо не тянуло. Обтёрся снегом — и готово. Их пугала незастывшая, неспокойная вода. А более всего пугало племя асов, светлых богов, обитавших по другую сторону реки.       Говорили, там солнце не только светит, но и — о ужас! — греет. Там растут цветы и поют на деревьях птицы. Сами же асы ростом куда ниже и светлы кожей. Цвет их очей поражает разнообразием: голубые, зелёные, чёрные… Говорили, оттого это, что нет им нужды вглядываться друг в друга: пленился цветом — и довольно. Йотуны же, алоглазые от мала до велика, всматривались в любимые очи, изучая неповторимый их блеск, выражение и оттенок, различая малейшие перемены настроения…       Асы редко заходили в Ледяной мир. Тем более йотуны не рвались в Золотой город, в губительную для них жару. Где умудрились познакомиться Агнар из йотунов и Мьёдвейг из асов — оставалось загадкой для всех, кроме влюблённой пары. На свадьбу вместо подарков и здравиц они получили ледяное молчание, после разразившееся мрачными предсказаниями: и о бесплодности, и о недолговечности брака, и о неведомых опасностях…       По крайней мере одно из предсказаний точно не сбылось: Мьёдвейг понесла. Агнар разрывался между желанием не оставлять жену одну и необходимостью усиленного пропитания. Он часто уходил на промысел к морю: бил моржей и тюленей, ловил в дымящейся полынье рыбу.       Скрепя сердце он и в этот раз отправился на охоту.       — Скоро вернусь, — сказал он, чмокнул жену в лоб. И ушёл.       «Скоро» затянулось на целую луну. Когда же вернулся Агнар с добычей, еле неся её на плечах — чтоб не ходить потом часто — не встретила его, как обычно, Мьёдвейг у порога, взволнованная и стремительная, словно бурный поток водопадов у себя на родине.       «Может, сложно ей сейчас ходить», — подумал Агнар и ступил в дом.       Мьёдвейг он не увидел. Увидел соседку — пожилую йотуншу, качавшую наспех сделанную колыбельную и что-то напевавшую на гортанном, полузабытом ныне языке.       — Где Мьёдвейг? — глухо спросил Агнар.       Йотунша обернулась. Поджала губы.       — А говорили, что от брака того добра не жди, — с упрёком молвила. — Мьёдвейг твоя всё глаза мозолила: не идёшь ли ты? Да всё норовила во двор выскочить в шубке распахнутой. Привыкла там, в Золотом своём Городе… Простуда её и скоси. Вот… еле разродиться успела.       Агнар сел прямо на ледяной пол. Тушки животных медленно сползли с его плеч.       — Я подмогну немного, пока на ноги не встанет, — добавила йотунша. — Свои-то выросли давно…       Она говорила что-то ещё, но Агнар не слышал. Слёзы бежали из его глаз, застывали корочкой на синих щеках, но он не стыдился своего горя. Лишь много позже он, не сразу поднявшись, подошёл к колыбельке. Крохотное синекожее существо взирало на него сосредоточенными алыми глазками.       «Девочка», — с горькой нежностью подумал Агнар. Она была маленькой, куда меньше, чем обычные новорождённые дети йотунов. Нестерпимо захотелось укутать её, такую маленькую, защитить от невзгод и горя… Понимая всю бесполезность этого желания, Агнар всё же поднял шубу Мьёдвейг и бережно укрыл ею ребёнка.       И в алых его глазах впервые за многие часы появилось удивление. Цвет кожи девочки, свернувшейся мирным калачиком под шубой матери, стал белым. Девочка взяла наследство от обоих родителей.       …Агнар принялся растить малютку, в заботах о ней и неизменных детских шалостях находя утешение израненному сердцу. Соседка сдержала своё слово: помогала с девочкой, пока та не обучилась твёрдо стоять на ножках. Она была не против и дальнейшей помощи, а может, ожидала и большего — Агнар был смел и хорош собой. Только, поулыбавшись первым шагам дочери, он сердечно поблагодарил соседку, но решительно объявил, что далее они справятся сами. И зажил одинокой жизнью вдовца, сосредоточив все помыслы, надежды, любовь и воспоминания на маленьком существе.       И прежде упёртый, после женитьбы на чужачке Агнар окончательно испортил отношения с селением. Малообщительный по натуре, он, после смерти жены, стал еще замкнутее. Гостей он у себя не принимал, сам же не желал наносить визиты кому бы то ни было. Меж ним и земляками легло холодное отчуждение. Агнар занимался, как и прежде, охотой, тем и обеспечивал пропитание себе и маленькой Сигюн. Он делал также сам всю домашнюю работу и терпеливо проходил несвойственное мужчине сложное искусство ращения девочки.       Была у него одна страсть: в редкие дни ясной погоды, когда солнце сверкало на снегу ярче, чем сокровищница самого богатого из царей, выходил он к холму, с которого виднелась незамерзающая Ивинг. И долго стоял, всматриваясь — то ли в невидимый отсюда берег, то ли в сверкающую до рези в глазах водную синеву рядом с молочной белизной снега. Никогда он не спускался к самой реке. Сверкающая та синь напоминала о минувшем счастье и милом друге, пришедшем с той стороны. Измученная его душа в такие дни будто бы наполнялась некоей притупленностью, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну.       Девочка росла без подруг. Два-три десятка детей ее возраста, живших в селении, предпочитали грубые забавы, подсмотренные у родителей. Дать внезапного и сильного пинка, от которого можно было вспахать носом сугроб до крови, считалось милой шуткой. Маленькая Сигюн, пару раз едва не покалечившаяся от подобных забав, после опасалась приближаться к стайке детей. Да и те не горели желанием общаться с «малявкой».       К тому же замкнутый образ жизни Агнара освободил сплетникам язык. Про него ходили рассказы, что страшен он в гневе, а то и похуже — что убил он кого, оттого и сторонится сородичей. Тень отца падала и на подрастающую дочь.       В такой обстановке одиночества, дорогих минут общения с отцом да нехитрых хлопотах по хозяйству и прошло детство Сигюн. Она так и осталась маленькой. О второй её сущности мало кто догадывался, а если и так, никто не желал связываться с Агнаром. Понимали, что за единственную дочь он будет биться насмерть.       На совершеннолетие её отец подарил ей чудную игрушку: самодельный, искусно вырезанный из дерева драккар. Всё бы ничего, только паруса его были не белые и даже, как обычно бывает в походе, не серые. Агнар поставил паруса из обрезков красного шёлка, и Сигюн пришла в совершеннейший восторг.       Она ходила его пускать обычно к морю, в большой полынье с острыми краями. Эта нехитрая забава доставляла ей столько удовольствия, что всегда грустный взгляд Агнара начинал теплеть.       Но однажды отец ушёл на охоту надолго. Агнар запрещал дочери ходить одной к морю — то было хоть и не слишком далёко, но опасался он за единственную дочь. Переделав все дела, Сигюн уселась передохнуть. Но долго не усидела. Игрушка так и притягивала взгляд.       — Море далеко, — вздохнула она, любовно оглаживая бока драккара. — Но почему бы не сходить к реке? Папа ведь часто туда ходит, значит, ничего дурного там нет. Решено: быстро схожу, запущу пару раз и вернусь обратно.       Подхватив корабль, она поспешила сквозь снега и холмы к Ивинг. Очень быстро идти стало тяжело: проторенной дороги к реке не было, йотуны предпочитали туда не ходить. Сигюн думала уже повернуть обратно, но алые паруса полыхали в руках так призывно…       Добравшись до реки, она в изумлении остановилась. Вода, не скованная льдом, текла легко и покойно, вовсе не обращая внимания на маленькую, застывшую в восхищении йотуншу.       Спустившись к берегу, Сигюн с наслаждением спустила драккар на воду. Но она не учла того, что полынья была ограничена льдом, Ивинг же полноводна — и к тому же обладала быстрым течением. Оно подхватило игрушечный кораблик и резво понесло — всё дальше, дальше…       Сигюн бросилась бежать за ним, но никак не могла достать игрушку из быстрой реки. Ступать в воду она боялась, впервые ту видя. И вот, когда река сделала неожиданный поворот, девочка увидела свой драккар в руках незнакомца.       Это был не йотун. Сгорбленный летами старик, однако кожа его, морщинистая, словно печёное яблоко, была светла. Лёгкая, не по сезону, голубая шляпа острым концом устремлялась ввысь, сливаясь с голубыми же снегами вокруг. Наброшенная шуба смыкалась едва ли на две пуговицы, и Сигюн подивилась, как это он ещё не замёрз. Она знала, что нежная кожа асов чувствительная к холоду. Лицо неизвестного, обрамлённое густой бородой, обычно носило печать строгости; но сейчас, когда он вертел в руках мокрую игрушку, глаза его блестели лукавыми искорками.       Глаз. Второй глаз закрывали густые седые кудри, и Сигюн не сразу поняла, что правая глазница старика пуста, как выпитая бочка.       — Теперь отдай мне, — несмело сказала девочка. — Ты уже поиграл. Ты как поймал его?       В морозном воздухе голосок её прозвучал звонко и неожиданно. Старик с минуту разглядывал её, улыбаясь и медленно пропуская бороду в большой, жилистой горсти. Маленькая — слишком маленькая — для йотунши, хрупкая, с гладкой блестящей кожей. Юбка на бёдрах да скромный, явно не раз латанный лиф — вся одежда. Но внимание привлекали глаза. Алые, как у всех йотунов, они будто бы несли на себе отблеск вечернего заката, сумеречной глубины и мягкой задумчивости… Полураскрытый маленький рот блестел кроткой улыбкой.       — Клянусь корнями Иггдрасиля, — произнёс старик, посматривая то на девочку, то на драккар. — Это что-то особенное. Слушай-ка ты, птаха! Это твоя штука?       — Да, он выскользнул у меня из рук, я думала, что больше его не увижу. Он был тут?       — Его унесло бы течением, но мой посох помешал, — неторопливо кивнул он на незамеченный ранее Сигюн основательный, с навершием в виде оскаленной головы волка, посох. Он не выглядел обледенелым.       — Торжественно вручаю, — пробасил хозяин посоха, вручая находку хозяйке. — Как зовут тебя, птаха?       — Сигюн, — сказала девочка, прижимая к груди мокрую игрушку.       — Хорошо, — продолжал непонятную речь старик, не сводя с неё единственного глаза, в глубине которого поблескивала усмешка дружелюбного расположения духа. — Мне, собственно, не надо было спрашивать твое имя. Хорошо, что оно звучит так протяжно, будто рог в утренних лучах: Си-гюуунн… Что бы я стал делать, называйся ты одним из нестерпимо привычных имён, навевающих лишь скуку?.. Тем более я не спрашиваю, кто ты, кто твои родители и как ты живёшь. — Усмешка тронула бледные губы: вместо привычного йотунским женщинам ряда украшений на груди, на запястьях и щиколотках на груди девочки болталась единственная цепочка. Крайняя степень бедности…       Такая живость, очарование, сама полнота жизни, глубина чувств в беспокойных очах — и острая нужда!.. Что за несправедливая судьба! Вмешаться? Богатство не по его части, но можно даровать удачу, и в скором времени эта крошка не будет знать отказа ни в одной из прихотей…       «Есть вещи дороже трона и золота», — эхом прозвучал знакомый голос. Старик усмехнулся в бороду — и улыбнулся пришедшей из ниоткуда идее.       — Послушай, что я скажу тебе, Сигюн, — нараспев заговорил он, будто заводя древний напев. — Я хорошо знаю Ледяной мир. Знаю ваши обычаи и сказки. Мало кто сейчас даже верит в то, что по другую сторону реки Ивинг есть другой мир. Полный тепла и света, и зелени, и цветов, прелестных, как ты, но всё же, пожалуй, менее прелестных. — Девочка смутилась при этих словах, став будто ещё очаровательнее, и с воодушевлением странник продолжал плести то ли предсказание, то ли сказку: — Пройдёт век, или полтора, только в Ледяном мире сложат новую сказку. Ты будешь большой, Сигюн. Не такой большой, как твои сородичи — чужая кровь не даст.       Сигюн смутилась ещё сильнее, и испугалась: когда он успел понять, что она не совсем йотунша? Здесь привычный холод, и она давно научилась контролировать свой облик… Но старик, будто не замечая её смятения, продолжал:       — По незамерзающей глади реки сюда подойдёт драккар. Солнце осветит его, заснеженные берега будут нипочём ему. Паруса его будут алыми, как горячая кровь, как доброе вино, как пылающее любовью к жизни сердце. Драккар причалит у снежного берега тихо, без гомонов и криков. Лишь тихая музыка будет доноситься с него, наигрывая неведомые напевы. И спустится оттуда красавец ас, сильный телом и духом. «Кого ищете вы? Зачем пристали к нашему берегу?» — спросят йотуны, что сбегутся на берег посмотреть на неведомое чудо. Но он не ответит, а направится прямиком к тебе. «Здравствуй, Сигюн!» — скажет он негромко, взглянет в очи твои — и прочтёт в них разом всю твою душу. И пленит его глубина и тайна твоя. Спросит: «Поедешь ли ты со мной в прекрасный тёплый мир, где греет ласковое солнце, где зима лишь три месяца, а не двенадцать. Где в струях водопадов играет серебряная форель, а птицы поют такие песни, что, право, не грешно в утренний час расстаться с негой сна, лишь бы услыхать их. Но прелестнее всех красот того мира — ты, Сигюн, твоё живое сердце. Поедешь ли со мной?». Что бы ты ответила, моя дорогая?       — Это будет… для меня? — тихо спросила девочка. Серьёзные её глаза были полны восхищения. — Он придёт за мной? А как он узнает, что я… ну…       — Поверь, внимательному взгляду видно и не такое, — молвил странник. Подмигнул здоровым глазом: — Так и будет, попомни мои слова! Ну, а сейчас — иди, верно, тебя уж заждались.       Агнар едва вернулся с промысла, когда увидел стремглав бежавшую к нему Сигюн. Встревоженный, шагнул он навстречу дочери. Но та резко остановилась прямо перед ним и, взволнованная не менее, ухватила его за огромные — по сравнению с её так и вовсе — ладони.       — Ну, вот… — сказала она, силясь овладеть дыханием. — Слушай, что я тебе скажу. На берегу Ивинг был старик… он с той стороны, не наш… он сказал…       Агнар выслушал девочку без улыбки. Мало ли кто с другого берега забресть может!.. Но дочь — вот она, в порядке. Агнар присмотрелся — чар он не чувствовал. Кажется, над ней и впрямь только пошутили.       — Не ходи ты так близко к реке, — проворчал он наконец. — Опасное это место.       — А как же… алые паруса?       И столько умоляющей тревоги было в голосе, что Агнар не сумел ей отказать. Улыбнулся:       — Будут тебе алые твои паруса. Раз твой старик сказал — значит, будут.       — Так ты тоже в это веришь? — сияя от счастья, задала она вопрос.       — Конечно. Верю, — твёрдо ответил Агнар, и более они о том не говорили.