Love?

      Никто никогда не был виноват в боли Харли. Ни семья, ни друзья, ни социум. Никто её не ломал, не приковывал к себе цепью. Идущих по краю никто никогда не толкает. Она сама всегда выбирала бойню. Поэтому, наверно, влюбилась в Джокера. Вросла в него, не вырвать, не отрезать скальпелем, даже лазерами не выжечь. Она чувствует его руки на своей шее, даже когда его рядом нет. Ни одна амнезия не достанет его из её головы. Она переняла всего его слова, рифмы, стала его отражением, на ней огнём выжжено его имя. Харли не бросит Джея никогда, восстанет против целого мира, будет до бесконечности ждать, залечивать его раны.       Джокер говорит, что не будет её никогда, но снова бросается на это мясо, как стая голодных псов. Что-то в этом хаосе его держит. И не понял бы этого, если бы Харли не исчезла однажды. Вышла в магазин за сигаретами и не вернулась. Сначала накрыло радостью, потом начался ад. Хотелось отстрелить себе полбашни, лишь бы забыть. Она вернулась спустя месяц, снова начала ластиться к нему, словно собачонка, а он просто сказал ей: "Бесишь".       Бывают дни, когда Джокер позволяет любить себя. Разрешает сидеть на коленях, заглядывать в тёмные глаза, отливающие перламутром, целовать до боли в скулах. В такие дни Джей не оставляет синяков на белоснежной коже Харли. Они остаются дома, едят мороженое со вкусом черешни, смотрят фильмы, слушают музыку, становятся менее безумными, закрываются в собственном, уютном мирке.       В один из таких дней Харли упрашивает Джея посмотреть мелодраму, и он соглашается, что уж тут. Харли рыдает, словно боль эта вся её, Джокер ухмыляется, гогочет, называет её истеричкой. Потом ссора, после которой летит всё, что плохо лежит, в окно, друг в друга. Джокер спускает бретельки топа, руками скользит по бёдрам, а Харли хочется взвыть, но при этом остаться гордой, раствориться в нём, расплакаться от бессилья. Прижимается крепче, думает: "Ну за что мне этот глубокий омут?" Он ей не по зубам, а она ему – на один укус. Нечем дышать, в комнате накурено, не проветрено со вчера. Харли кутается в простынь, подходит к окну, распахивает настежь, и плевать, что на улице глубокая осень, ветер воет, ломает деревья, ломаются люди. Джокер подходит сзади, шепчет на ухо: "Не скучай, Тыковка", – невесомо целует в макушку и уходит, а она рассыпается пеплом его костров.       Харли ненавидит последующие дни. Джей ничего не говорит, даже не смеётся, только бьёт методично, до хруста и стонов сквозь сжатые зубы. Харли представляет себя садом, где Джокер засаживает всё своими сорняками, ломает ветви деревьев, растаптывает своими тяжёлыми ботинками её самые красивые цветы, фонтанами черепков разлетаются в стороны глиняные горшки, засыпает её любимое озеро землёй, как делают это с могилами. Он ломает её, разбивает, дробит, располосывает, вспаривает. Этим актом совершенного безумия уничтожает малейшую мысль о взаимной любви. Боль смывает улицы, города, континенты. Рай меняется местами с адом, земля – с небом. Харли горит. Пепел у неё внутри, на щеках, на руках, на веках. Своей ненавистью Джокер выбивает все воспоминания о тех днях и ночах, когда позволял себя любить. Дышит прерывисто, хрипло, со свистом. Всё заметает, заносит, покрывается первым снегом, всё больше и больше. Харли замыкается в себе, её корчит, грудь разворачивает, как никогда, слёзы текут, выкипают на щеках, якори тянут на дно. Джокер уходит, жар не спадает. Харли пребывает в бреду, за окном метель уже воет волком брошенным, этот волк скулит, просит впустить его в дом, скребётся в деревянные доски. Ей кажется, что щепки летят в разные стороны, всё вокруг плавится, стены рушатся, свет обращается тьмой. Вой не смолкает ни на секунду, звучит в сердечной мышце, барабанных перепонках, где-то очень глубоко внутри. Мгновение. Темнота.       Джокер глушит чистый спирт, даже не морщится, привык уже. Спускается по лестнице, на дно, спускает кровь, чтобы стать чище, ругается матом, ему тесно и душно, как во чреве. Щурится, рычит, словно дикий зверь. Хочется вырвать сердце из груди, чтобы стало легче. Внутри буря. Он уже не может выбраться. Или просто не хочет? Стакан разбивается об стену, осколки разлетаются, как череп того ублюдка, который на секунду задержал свой взгляд на заднице Харли. По телевизору опять говорят про него, про то, что он – монстр, чудовище, демон. Джокер ухмыляется. Они никогда не поймут его, потому что он – настоящий, а они пастеризованные, рафинированные, дистиллированные, профильтрованные моральными устоями, общественным мнением. Они – всего лишь оболочка, надутая комплексами. А он другой. И она тоже. Мысль о ней взрывает что-то у него в груди. Становится физически некомфортно. Секунда. И он зычно орёт: "Харли!". Слышится возня, скрип половиц. Она садится напротив него и молчит. В глазах разлилась такая печаль, что, кажется, затопит сейчас весь Готем, зрачки глядят куда-то вниз, но не на него. Он понимает: нужно что-то делать. И целует её.        Джокер касается подушечкой большого пальца распухшей брови Харли, настороженно смотрит, будто ждёт, что она сейчас зашипит, набросится на него, словно кошка, вцепится ногтями в лицо, но Харли даже не дергается. Смотрит на него. И вдруг резко прижимается к его груди, всхлипывает, еле слышно шепчет: "Пирожок". Джей обнимает её в ответ, прижимает к себе покрепче, да так, что кости хрустят. Много разных у него было за эти годы, но эта... Удивляет. Захватывает внимание своим бесконечным упрямством! Он столько раз унижал её, пытался сломать, но она выстояла. Иногда ему хочется пристрелить её, но что-то ему мешает это сделать. Она, как свет в конце туннеля, вытаскивает его из пучины конечного безумия. Безумия, после которого пустота. Она держит его на плаву, не даёт ему утонуть. Джокер отстраняет от себя Харли, хватает острыми пальцами за подбородок и заставляет посмотреть в глаза. Аквамарин, два озера, как два сапфира. Харли хмыкает. Кто она без него? Грубого, опасного, до дрожи жестокого, безумного, наглого и чересчур самоуверенного. Высокого и до одури красивого, даже с этими шрамами на лице, такого слишком дорогого для неё. Смотрящего колючим взглядом с неизменным прищуром: иногда любопытно, иногда с презрением, гневом, и совершенно бесстыже. Он всё крепче прижимает к себе, до боли, до сладких всхлипов, до полного подчинения, до умопомрачения. Притягивает, судорожно вздыхая, так, что можно заглянуть в бездну глаз и тянуться губами к губам. Потрескавшимся, шрамированным, которые хочется целовать, не сдерживаясь, прихватывая своими. Харли смотрит на Джокера снизу вверх. Дрязняще и беспрекословно-покорным взглядом. Встаёт на носочки и звучно чмокает его в щеку, оставляя на ней кровавый след помады. Джей морщится. Жестокий, опасный хищник. Монстр, упивающийся причиняемой людям болью. Настоящее необузданное, дикое и беспощадное животное. Её. Самый безжалостный, жесткий деспот, наслаждающийся чужими страданиями. Её личный опиум, ада десятый круг. Джокер не выдерживает, впечатывает Харли в стену. Срывает её-свою одежду. Сажает на стол и входит. Сжимает бедра до синяков. Красный, фиолетовый, желтый. Оставляет засосы на шее, груди, плечах. Ускоряется. Задаёт бешеный темп, доводит до сдавленных криков сквозь зубы, но не от боли и страха, от удовольствия. Мгновение. И они рассыпаются на миллион осколков. Вместе.       На следующее утро Харли просыпается одна. Как и на последующие после этого. Джокер приходит ровно через месяц поздней ночью. Харли слышит его тяжёлые шаги и рваное дыхание, вжимается всем телом в матрас, стараясь стать как можно незаметнее. Она знает, что он зол, воздух пропитался его злобой и раздражением. Джей открывает скрипучую дверь. Один. Два. Три. Резко дёргает Харли за ногу, бьёт по ребрам, когда она падает на пол, что-то хрустит и ломается, но девушка не издает ни звука, даже не пытается закрыться от него. Акварельные пятна расползаются по всему телу, в груди разгорается костёр, сосуд разбивается, содержимое вытекает. Он бьёт её до тех пор, пока ноги не немеют, костяшки не превращаются в кровавое месиво. Оседает на пол рядом с ней, а она не шевелится. Полная луна заглядывает в окно, позволяет разглядеть Харли. Джей бьёт наотмашь, трясёт худые плечи. Дрожащими пальцами проверяет пульс, задерживает дыхание. Живая. Джокер прижимает Харли к себе, безумно хохочет. Живая. Осторожно поднимает, укладывает на кровать и ложится рядом. Ненависть куда-то испарилась, в грудине пустота. Вглядывается в неё и понимает, что видел её любой: как она скалит зубы и бешено рвётся в бой, как она психуя, идет в разнос. Он видел её без мейкапа, в слезах, голой, усталой, с хаосом в волосах, пьяной, больной, ворчащей по пустякам. И вдруг понимает, что любит все эти "как".        Сипло смеётся, сжимает кулаки до хруста в суставах. Нет, он не может любить, он – моральный урод, тварь, ему не нужно ни ласки, ни нежности, ни любви. Таким мразям, как он, спится здорово и легко. Всё, что он любит это кровь, страдания других, стоны боли, заполняющие его до краёв, заставляющие чувствовать себя живым. Он проносит по земле только мерзость и пустоту. В его черствой, гнилой душе нет ни капли любви ни к кому. И хватит об этом. Джей бросает последний взгляд на Харли и уходит. Не слабачка, выкарабкается.       Харли приходит в себя через три дня. Всё тело ломит, голова раскалывается, но ей плевать. Он не любит её. Изломал в щепки, прогнул до конца, всю истрогал, истоскал в хлам и клочья. Она выдыхает. Плакать не хочется, хочется остаться в этой комнате навсегда, врасти в эту чёртову кровать, на которой он столько раз разбивал и склеивал её. Харли осматривает себя, вся в синяках, ярче индейцев майя. Не человек – изорванный том. Грёбанная любовь заткнула сердце, как вену – тромб, скоро кардиограмму сменит одна прямая. Разум в груди ампутирован, заморожен, проштудирован и брошен. Она хотела бы ненавидеть Джея всем нутром и каждой клеткой, любым антителом и даже атомом. Но знает, что если он придёт сейчас, попросит прощения, она кинется ему на шею и не отпустит. Ничего не может с собой поделать. Когда смотрит на него – солнце разливается в груди, хочется смеяться, целовать обветренные губы, держать за руку, усаживаться на колени, обвивать шею руками и шептать всякие глупости на ухо, прижиматься к груди, слушать, как черти устроили там дикую пляску, все плотины срывает к чертям и больше никого не хочется. Хочется только, чтобы его руки прикасались с сердечным рубцам, запястным шрамам, даже почти не больно. Харли становится холодно, горло пересохло, словно пустыня, она осторожно встаёт с кровати и тут же валится на пол. Тело опаляет адовым огнём, перед глазами взрыв сверхновой, из груди вырывается болезненный стон. Вокруг всё плавится, кипит, пузырится. Харли тихонько скулит от собственной беспомощности. Вдруг в голове будто что-то взрывается и девушка проваливается в пустоту.       Джокер три дня не видит и не слышит Харли Квинн. Никому из головорезов не позволяет заходить в спальню. У особо резвых аккуратная дырочка ровно посередине лба. Джей упивается мыслью о том, что эта ненормальная сдохла наконец. Но каждую ночь его что-то гложет, в грудной клетке шевелится червь, заставляет его задыхаться. Каждую ночь ему становится холодно и он не понимает – снаружи или внутри. Днём он продолжает давиться безумной улыбкой, заглушает молчание шутками.       На третий день Джей слышит глухой стук. Он ни с чем его не перепутает. Так падает тело. У него в груди вальсирует кипяток, сердце бьется, как дьявольский молоток. Пару минут колеблется. Но всё-таки крепость рушится и он идёт в спальню. Харли лежит на полу. Вся в крови, синяя, как утопленник, волосы свалялись. Джей присаживается рядом с ней, хлещет по щекам – ноль реакции. Чертыхается сквозь зубы, приносит стакан ледяной воды и выливает содержимое девушке на голову. Ресницы распахиваются, туман рассеивается, голова проясняется. Харли видит перед собой чудовище, зло отпихивает его ногой, превозмогая боль, и отползает в ближайший угол. Злится, но в глубине души рада, что он пришел. Органы раскаляются, чувствует бабочек под ломаными ребрами. Джокер шепчет: "Тыковка". Молчание. Такое громкое молчание, что лопаются барабанные перепонки. И вдруг тишину разрывает хриплое: "Пирожок". Харли оказывается на коленях Джокера за долю секунды. Глаза в глаза. Губы в губы. Нежные касания к хрустальным плечам и скулам. Харли шипит, когда Джей слишком сильно сжимает её в объятьях, а он лишь качает головой, улыбается совсем нормальной улыбкой, несёт её в ванную, оттирает кровавые разводы, укутывает в мягкое, пушистое полотенце, убаюкивает на руках, словно маленькое дитя. "Спи, Харл, спи", – хрипло шепчет на ухо. И Харли подчиняется. А во сне чудовище ластится к её ногам, лижет её ладони.