Я разобью твою голову, если притронешься ко мне

POV Джерард — Джи, ты готов? — Вилле все тряс и тряс мои плечи, а я просто стоял в ступоре, — Джи! — Готов? К чему? — Крик в мое ухо немного вывел меня из транса, я посмотрел на него, он казался обеспокоенным… Неужели я выглядел сейчас настолько выпавшим из реальности? — Эй, ты чего… Мы же в суде. Сейчас ты должен выйти, и либо защитить Фрэнка, либо… — Либо предать любовь всей моей жизни. — Знай, я пойму и приму любой твой выбор. — Спасибо. — Он улыбнулся мне напоследок, но я не смог найти ни одной причины, чтобы улыбнуться тоже. Язык был будто бы скован, разговаривать не хотелось вообще; в горле пересохло и как-то неприятно першило. Мне не хватало сил даже чтобы выдавить из себя хоть что-то, кроме жалкого «спасибо», что я в суде вообще могу сказать? Все эти формальности, выглаженные четкие костюмчики в полосочку, красные или синие атласные галстучки — все это казалось настолько нелепым, когда дело касалось тех вещей, от которых зависит твоя жизнь или жизнь твоих любимых. Мне было тяжело представить, как Фрэнка заводят в комнату с этими серьезными тётьками и дядьками с лицами, будто он убил не Роя Пирса, а семьи каждого из них. Хотя, что это я, ведь я смотрел на него также. Спустя минуту я оказался в зале суда, и даже не понял, как это произошло. Меня позвал чей-то низкий мужской голос, и вот, я уже стою здесь — среди бежевых сжимающих стен в сероватом налете, среди хлипких деревянных стульев, выкрашенных в какой-то тошнотворный коричнево-красный оттенок. В лица я смотреть боялся, тут я чувствовал себя семилетним ребенком, от которого что-то ждут и требуют: чего-то выдающегося, уникального, аномально феноменального, — но ты умеешь лишь «мастерить» поделки из макарон. Вот так я себя ощущал среди всех присутствующих. Но я осмелился поднять голову, чтобы посмотреть на Фрэнка, стоящего вместе со своим адвокатом. Он выглядел невероятно потерянно, еще хуже меня, что и понятно — не мне же много лет сидеть в тюрьме. Казалось, что всего лишь за каких-то несчастных пару дней он вырос лет так на пять, даже больше постарел — такой молодой старичок, что морит себя голодом от того, что денег нет. Его чернющие синяки под глазами выдавали то, что все эти дни и ночи он не спал, а впалые щеки — острые, как лезвия бритв, указывали на то, что он и не ел ничего. У него так всегда было — как не поест хоть день, так все — щеки втянутся вовнутрь, и вот он уже напоминает самого Дракулу. Я знал, что рядом должен был быть еще и его отец, но он, видимо решил не приходить, от этого Айеро чувствовалось еще хуже, я уверен. Неужели он настолько стесняется своего сына? Конечно же, он был виноват практически во всем, что сталось с Фрэнком, то, каким он стал, то, во что превратилась его жизнь, а если быть точнее, то в кромешный пиздец — все это заслуга его папаши. На руках Фрэнка были наручники, одет был в свою обычную растянутую черную кофту, которую я часто таскал на себе, и я четко помню, как она пахла: сигаретами и горелыми проводами; им. Почему так легко было любить его раньше? Почему сейчас у меня не получается? Как бы я хотел сейчас просто упасть в руки моего Фрэнки, вдохнуть его аромат, провести ладонью по его лицу и увидеть его сморщенный нос. Как же мне сейчас было хреново… — Джерард Уэй, вы имеете право говорить только правду. Итак, начнем, что вы можете, как свидетель, сказать: что произошло в ту ночь? — Судья, старый мужчина, сидящий в огромной черной мантии, спрашивал у меня, что я могу рассказать. А я не понимал, что мне говорить… Я ничего не знаю. — Я сам не сильно понял, судья, простите, я… Я был не в самом хорошем состоянии, чтобы давать отчет о том, что Фрэнк может сделать что-то подобное, — я смотрел в пол и совсем боялся посмотреть в глаза Фрэнку, пусть и ощущал его взгляд на своей макушке, представлял, как он чувствует себя сейчас (уверен, дерьмово), что думает обо мне (уверен, дерьмово думает), как видит меня (также дерьмово). Я знал, как он ненавидит меня. Всем сердцем. А я ненавидел его в ответ, за то, что разрушил все и всех вокруг. Я и сам удивлялся такой ненависти внутри. Наверное, это нормально, ну, я же не мог просто слепо продолжать любить его, так? — Что же заставило чувствовать вас плохо настолько, что вы не заметили, как ваш друг хотел убил Роя Пирса? Быть может, вы пытаетесь его защитить? Вы должны ответить честно, — я чувствовал себе зажатым в клетку. Черт… Вот бы перевернуть время вспять, до всего этого… Мне придется рассказать все. Почему это случилось. Потому что Рой сделал то, что сделал, а мне сейчас придется озвучить это на человек так сто. — Надо мной надругались… — Смутился я. Я чувствовал, как слеза вот-вот покатится, но смог сдержать этот порыв. Я чувствовал пронизывающие взгляды, кто-то глядел с сочувствием, кто-то с непониманием, а кто-то, я уверен, с отвращением… — тот самый Рой Пирс… — Значит, вы хотите сказать, что Фрэнк Айеро убил человека из-за мести ему? Вы были хорошими друзьями? — Мы никогда не были друзьями, мы были врагами и любовниками, но друзьями… Никогда. — Нет, сэр… — Я осмелился всего лишь на секундочку бросить свой взгляд на Фрэнка и увидел, как он смотрит пустыми, стеклянными глазами на меня, а из его глаз вот-вот ливант. Я чувствовал себя предателем, наверное, я им и был. Но этот взгляд я запомню на всю жизнь, это уж точно, и всю жизнь так и продолжу корить себя за то, что мог бы уберечь его от тюрьмы, ну или как минимум скинуть ему пару лет. — Ваша честь, можно мне слово? — Выпалил Фрэнк, все еще смотря на меня. — Попробуйте, — и я не хотел, чтобы он пробовал. Я не хотел, чтобы он оправдывался, ставил меня в неловкое положение, я не хотел слышать его хнычущий голос и видеть его слезы… Мне кажется, он не имел права плакать после всего сделанного. Хотя на его месте я бы выл в два раза сильнее. — Мы не были друзьями, он прав. Но мы с ним были вместе. — Черт… Зачем Фрэнк говорит это? — Я люблю этого человека, и я пытался защитить его от Роя Пирса… У вас ведь есть информация про него, он много раз был на грани того, чтобы сесть в тюрьму, он совершал ужасные вещи, он убивал всех людей в интернате морально, давил их, задирал и… — Поэтому вы убили его физически? — Судья перебил Фрэнка, не дав ему закончить. — Это не оправдывает вас, и уж тем более, ваша личная жизнь. И как мне известно, ваши учителя и одноклассники рассказали о том, что вы и сами частенько задирали детей в интернате. Что еще интереснее… — Он сделал небольшую паузу и повнимательнее присмотрелся к бумажкам на столе, поправляя скатывающиеся с крупного носа очки. — Что еще интереснее, вы задирали самого же Джерарда Уэя, что явно разнится с тем, что, как вы говорите, вы были вместе с Джерардом. — Мы не были вместе, — выпалил я. Я не хотел, чтобы кто-то об этом знал… Фрэнк не имел права рассказывать без моего согласия. — Простите, Ваша честь, но он врет… Видимо, чтобы спасти себя, но Фрэнк, — это был последний раз, когда я к нему обратился. — Ты не спасешь себя от всего того, что ты сделал с людьми, что сделал со мной и что сделал с Роем… Даже если ты бы хотел меня защитить, нормальный человек не убил бы другого, ты можешь оправдывать себя сколько угодно, рыдать, слезно умолять меня простить тебя, но я больше не хочу видеть тебя и рад, что больше никогда не увижу. В ушах пронзительный звон. Я не слышал никого, кроме себя, да и себя-то я уже будто и не слышал тоже. Голова кружится, а во рту вкус гноя, сладко-горький и вязкий… Я убиваю морально Фрэнка, также, как он убивал меня, также, как он убивает меня. Я смотрел в окно, игнорируя всех вокруг, кажется, что я стоял так целую вечность. Интересно, почему я думал, что в залах суда нет окон? И есть ли окна в залах других судов? Ответа я не знал. И знать не хотел… Я смотрел на то, как капельки свежего дождика омывали каждый листик нежных лип, как скромно по ним скатывались и как задорно прыгали к другим капелькам в огромную темную лужу. Было ли что-то ценное в этой луже? Я не знал. Такое ведь может быть, когда что-то упадет в лужу, а доставать брезгливо. Так, однажды в детстве я уронил в огромную грязную лужу колечко, которое подарила мне моя бабушка, но я не осмелился достать его, просто струсил и убежал, оставив серебряное кольцо в яме. А это было последнее, что осталось у меня от бабушки. Быть может, в этой луже тоже хранится что-то очень важное? Прохладный ветерок покачивал ветки деревьев, да и вообще, все вокруг, будто мир на секунду смещался на один миллиметр. Сейчас мне бы хотелось находиться там, вон там, вдалеке, на детской площадке, сесть на ярко-красную качельку и попытаться допрыгнуть до небес с нее. Я смотрел на прохожих, и у каждого была своя история, в это даже не верилось. История рождения, любви, жизни и, в конце концов, смерти. Я лишь крупица этого чертового мира, как и они все. Я тоже для кого-то простой прохожий; с недовольным лицом, может, они думают, что я несчастлив, может быть, так и есть. У меня больше нет ничего, что делало бы меня счастливым… — Джерард? — Меня вывел из транса судья. Сколько они меня ждали? Минуту? А может, пять? А что если час? Я совсем потерял счет времени… — Вы слышите меня, молодой человек? — Да, простите, — очнулся. Я стал еще более расстроенным от осознания того, что весь этот кошмар еще не закончился, и я все-таки не на той красной качели. — Все в порядке? Может, воды? — О, уверен, ему было плевать как я себя чувствовал, да хоть в обмороки падать буду — меня не отпустят отсюда, пока я не дам окончательный вердикт. — Да, все в норме, не стоит, простите… — Промямлил я. — Я говорил, что я и Фрэнк не были вместе. Быть может, он любил меня, но я не подтверждаю его слова. Фрэнк убил Роя, скорее всего, из-за ревности ко мне. Он узнал, что тот сделал со мной, и убежал куда-то. Он вернулся спустя полчаса и сказал, что Роя больше нет. Он задушил его и умолял помочь ему спрятать тело, после, я позвонил в полицию, точнее, мой друг и сосед Вилле Вало. Больше я ничего не знаю. Я больше не смотрел на Фрэнка, но запомнил его пронзительный плач, что обрушивался снежной лавиной, и мне от того было паршиво, что даже мысли о самоубийстве казались сейчас не настолько ужасными… Я не смог посмотреть на него. Думаю, он бы хотел, чтобы я оставил ему свой последний взгляд, но он так и не дождался этого. А дальше все как в тумане, помню только то, что еще сколько-то минут (очень много, как мне показалось тогда), с судьей говорила психиатр Фрэнка, что ранее вела с ним терапию и выписывала ему лекарства. Но в подробности я вслушиваться не особо хотел.

***

— Пятнадцать лет.

***

— Я ничего не делал такого…

***

— Я хотел защитить тебя!

***

— Я ведь тебя любил!

***

— Нужно было выбрать свободу…

***

Я лежал на кровати без привычного постельного белья, просто на голом пожелтевшем матрасе. Рядом со мной была огромная спортивная сумка, с которой я приехал много лет назад сюда, она нещадно воняла домом мамы. Вещи заполнили сумку битком. Я смотрел за тем, как Вилле нервно бегает по комнате и собирает оставшиеся вещи, в страхе забыть что-то важное. Стены были предательски брошены моими плакатами и рисунками. На сероватой краске плясали солнечные зайчики, я даже немного прищурился от того, что один из них запрыгнул мне в глаз. Я чувствовал приближение лета, пусть на улице было не так уж и тепло, зато я чувствовал этот пронизывающий тебя в самое сердце воздух, такой свободный, меланхоличный и до жути обжигающий. Я рад, что мы все-таки уезжаем отсюда. Пусть мы и не закончили обучение, я понимаю, что не выдержу больше ни дня в этом Аду. Стены интерната сжимали, словно опавшая на тебя паутина, он путал, лепил из тебя непонятную субстанцию, кашу, превращая в вязкую жижу. Я оглядывался назад, в то время, когда Фрэнк бил меня и унижал, втаптывая в землю. — Мне плевать. Ты низок, Джи, хочешь что-то доказать мне? Или кому? Хочешь доказать что-то всем? Рой, я оставляю его тебе. Закончи с ним, пусть больше не открывает свой рот. Я вспоминал то, во что он превратил мое сердце: в дребезги надежд и пустыню боли. Он топтал не только мое тело, но и мою душу с достоинством. Так почему я не имел права сделать ему настолько же больно? Я не специально, нет, просто… Я боюсь Фрэнка Айеро, пожалуй, еще больше, чем боялся его в начале нашего всего пути. Он казался страшным и опасным, уже не таким привлекательным, я ошибся в человеке. Это была не история любви, это была история двух больных людей и двух потерянных душ, которые так и не смогли отыскать дом друг в друге. Я не любил его, но и любил одновременно… Он казался горьким и одновременно сладким, тягучим между зубами и выбивающим пломбы, от него болели зубы и появлялся кариес, а мама всю жизнь предупреждала, что такие конфеты нельзя есть, ведь у нее нет дополнительных долларов на стоматолога. Он был океаном, хранящим в себе тела мертвых моряков, загадку, потонувшие корабли, сокровища планеты, русалок, нимф морских и опасных рыб. Но в нем хотелось утопиться, будто тот океан был проклятым. Я вспоминал, как мы встретились на поле. Я так боялся, что все повторится снова, боялся ощутить неприятные прикосновения к себе, боялся насмешек и повторяющихся из раза в раз унижений, но это все исчезло, словно было больно уж реалистичным сном. Он больше не пытался казаться крутым и опасным перед своими друзьями, он был наедине со мной и он был подавлен… — Тебя когда-нибудь били родители? Ты когда-нибудь чувствовал боль, которую тебе причиняет твой самый дорогой человек? Чувствовал… Теперь да. — А если не ненавижу? Теперь ненавижу я. Все те обещания: «навсегда», «люблю», «сбежим». Все это было ложью, ты сам разрушил это, Фрэнк… — Джи, я скоро, не переживай! Не могу найти свой свитер, — Вилле активно закопошился в чемодане. — Тот красный? — Также уставившись в потолок спросил я. — Да, да, он, — он не отрывал головы от чемодана. — Так он же на мне, Вилле… Ты сам мне его дал, когда я сказал, что мне холодно, — я перешел в позицию сидя и ждал, когда он повернется ко мне. — Боже… Точно. Как я мог не заметить… Прости, задерживаю нас… — Он выдохнул и уткнулся своей грудью мне в голову, обнимая меня. — Переживаю как-то… — Я тоже… Ты позвонил родителям? — Отец Вилле должен был встретить нас на машине и отвезти к ним. — Да, папа скоро подъедет, а мама накрыла на стол, приготовила что-то вкусное. Поживем недельку у них, а потом улетим в Нью-Йорк, — он поглаживал меня по голове, приглаживая непослушные волосы. — Все будет хорошо, Джи, ты же мне веришь? — Наверное… Я постараюсь сразу же выйти на работу и снять себе отдельную квартиру, — я не хотел висеть на шее у Вилле, первые месяцы, может, буду платить ему как за аренду, а потом и вовсе сниму себе отдельное жилье. — Джи, ты говоришь чушь. Оставайся сколько хочешь. Я просто не представляю, что ты чувствуешь сейчас и как будешь проживать это все, — я был невероятно рад, что в моей жизни был такой человек. Я тоже не знал, как буду все это проживать. Уехать так далеко, в совсем незнакомый город, огромный, обволакивающий, рушащийся на тебя огромным булыжником. Мне было страшно, но оставаться здесь, наедине со своими мыслями, было еще страшнее.

***

— Ребят, я буду безумно скучать, мои братишки, — Рэй схватил в охапку нас с Вилле и сильно-сильно сжал. У парня были крепкие руки, воспоминания о его объятиях будут у меня в сердце до конца моих дней. Он отстранился, и я даже увидел слезы в его глазах. Рэй… — Мы скоро уже увидимся, Рэй! — Он тоже собирался переезжать в Нью-Йорк, родители нашли ему там какой-то престижный, или около того универ. Не знаю, был ли парень от этого в восторге сам, но в Нью-Йорк он стремился всей душой. — Будешь заходить в гости, а вообще, тебе бы снять дом поблизости с нашим! Что думаешь? — Вилле приободряюще похлопал Торо по плечу, показывая своим жестом что-то типа: «Эй, все будет хорошо, ты только не заплачь.» — Ну да, но все равно… Ладно, вышлите мне свой адрес, мы с родителями будем искать рядом, — он на пару секунд замолчал и стал еще грустнее. — Я так скучаю по Фрэнку… Я знаю, он совершил ужасное, но мы так долго были вместе с ним бок о бок… Я даже подумать не мог. Я так скучаю… Мне жаль, что я не смог ничем помочь, все могло бы быть совсем иначе. Я смотрел на слезы на щеках Рэя и попытался поддержать его хоть как-то. Я знал, что он чувствовал и еще лучше знал, что никакие слова ему тут уже не помогут. — Ты бы ничего не изменил. Это Фрэнк. Значит, он всегда таким был и когда-нибудь это точно бы произошло. Слушай, только он сам виноват в этом. Я тоже скучаю… Но он больше не тот человек, по которому стоило бы скучать. Он этого не заслужил. Все у нас будет хорошо, — я снова посмотрел на Рэя, на то, как он вытирает слезы о рукава своего свитера. — Я знаю… Надеюсь, что однажды у Фрэнка тоже все будет хорошо… — Я тоже, — прошептал я.

***

— Ахах! — Фрэнк громко засмеялся, пока я безжалостно щекотал его за бока. — Ну хватит, Джи! — А не нужно было смеяться над моими волосами! — Я еще и закинул подушку ему на лицо. — Ну ты ваще! Я не смеялся! Просто смешно запутались, я обожаю твои волосы. Хорошо, что они отрасли, мне так больше нравилось всегда, — теперь он не уворачивался от моих пальцев, а лишь взял прядь моих волос, чтобы пощупать их и изучить повнимательнее. Когда он прикасался ко мне, я чувствовал, что мое тело и рассудок разбиваются на крошки атомов. Я приблизился к его слегка пушистой щеке и нежно оставил невидимый отпечаток своих губ. Я выдохнул в его покрасневшую щеку горячий воздух, накаленный до предела. Хотелось большего. К вискам приливала кровь и активно там пульсировала. Я спустился чуть ниже, до его перехода от шеи к челюсти и прошелся кончиком языка к уху, заправив за него свисающую на лицо прядь черных волосы и дотянулся до его мочки, слегка прикусив его за нее. Наш последний раз был так давно, что я уже все также, как и в первый, смущался его откровенных прикосновений. Он провел дрожащей рукой по моему животу, заставив мою кожу моментально покрыться мурашками, в унисон его касаниям. Но дальше ничего не последовало, он будто чего-то испугался. Или, может, он играл так со мной? Я хотел вдыхать его аромат вместе с ароматом зимы за окном, хотел обвалять его в снегу и съесть. Я смотрел на него и хотел быть только с ним, я был готов отдать все свои дни и годы, хоть бы этот момент длился вечно. — Ты чувствуешь это? — Спросил он, поднимаясь на локтях, рука его шустро проследовала к тумбочке с сигаретами, схватила красно-белую пачку и желтую зажигалку по соседству; затем достал из пачки одну сигарету и, зажав между своими губами, закурил. — Что чувствую? — Мне нравилось, как он курил, прищуриваясь и иногда морща нос, его еле заметные веснушки сияли от света огня сигареты, пальцы поправляли локоны волос, выбивающиеся из-за ушей. Фрэнк был прекрасен в своих вредных привычках, если это можно так назвать. — В воздухе аромат любви, — он проговорил это с какой- то заурядной загадочностью, а после посмотрел на меня, выдохнув из себя клубы отравляющего дыма, и просто улыбнулся. Фрэнку не нужны были причины для улыбки, он любил улыбаться, и мне это безумно нравилось. Клянусь, у него она лучшая в мире. — Да, потому что мы любим друг друга. Когда я касаюсь тебя, я чувствую адреналин*, приливающий к моим вискам. Поэтому в воздухе любовь. Вообще, это, кстати, какая-то научная штука, — я даже и не помню, откуда я это знал. — Ты очень умный, Джи. — Это ты у нас отличник. — Не по своей воле! — Тоже верно… Ладно, да, я умный, — иногда важно признавать поражения. Мы пролежали так еще час, двадцать две минуты и около десяти-двадцати секунд. Я тогда долго считал, но почему-то хотелось запомнить это число навсегда, вбить в голову нашу с ним любовь цифрами.

***

— Джерард, ты себя хорошо чувствуешь? — Вилле слегка коснулся моего плеча, я куда-то выпал на момент… Вообще не совсем понял, что сейчас произошло, как будто смотрел сон наяву. Воспоминания о Фрэнке делали мне хуже… Когда это закончится? Когда я его забуду? Забуду ли вообще? Я скучаю по старому Фрэнку, пусть и понимаю, что он всегда был таким. Он всегда был не в порядке. — Да, — я перевел взгляд с Вилле на окно автобуса, в котором мы ехали, вокруг все были такими взвинченными: дядька спереди нас очень громко говорил по телефону, вроде, он ругался с женой, я услышал его крик только сейчас; пожилая женщина в нежно-розовой шляпке то и дело вечно успокаивала своего пса, хотя он вроде и так был спокоен, но у нее галлюцинации, видимо, были уже от жары — шапочка не спасла; кто-то сзади нас все время фыркал и переворачивался с одного бока на другой, расстилаясь по всему креслу и иногда толкая меня в спинку, это я чувствовал даже в своем трансе. Он так четко начал отбивать ритм в один момент своей коленкой, что мне вдруг причудилось, что у меня в голове играет какая-то музыка. Сейчас нам нужно добраться до города, а там нас заберет отец Вилле. Я волнуюсь перед встречей с его родителями, мне не особо комфортно общаться со взрослыми людьми, в особенности после всего того, что мне пришлось пережить, эти суды, показания… аж мурашки по коже лишь при одной мысли, но они принимают нас в их доме, так что мне придется. Я благодарен Вилле за такую возможность, он не испугался, не наврал, он сдержал свое слово и теперь мы на пути к Нью-Йорку. Совсем скоро будет закат, в этой местности он точно будет красивым, красным, ярким. Я держал в руках свой плеер, отковыривая дешевую металлическую краску с его поверхности. Я боялся слушать музыку, ведь теперь все песни ассоциировались только с Фрэнком… Я бы хотел иметь возможность стереть любое свое воспоминание, стереть те чувства, которые я испытываю к нему, стереть самого его, его поцелуи с моей кожи, его дыхание, его голос, его оскорбления, унижения и признания в любви. Так было бы легче… Так было бы намного легче… Я вставил наушники-капельки в уши, стараясь приглушить все свои мысли. Боялся и делал, делал и боялся. Порочный круг, но даже он должен замкнуться. Когда-нибудь уж точно… Мои глаза смыкались и жмурились от ослепляющего солнца, в этот момент я вспомнил, как Фрэнк морщил нос, снова. Больно. Еще больнее было понимать, что я его больше не увижу. Больше никогда… Вилле сидел рядом со мной, раскинувшись на своем кресле, пытаясь заснуть. Впереди час дороги, вид на леса Сиэтла и разрушающая изнутри музыка.

***

— Вилле, малыш мой, наконец ты дома, даже не верится! Может, оно и к лучшему, что ты не доучился. — Мам, я очень скучал… Вилле обнял маму, папа навис на них двоих, хватая семью в свои крепкие руки. — Джерард, дорогой, здравствуй. Сын много о тебе рассказывал, я рада, что ты с нами. Чувствуй себя как дома. — Спасибо вам…

***

— Даже не верится, что неделя так быстро пролетела… Возвращайтесь поскорее, мы с папой будем вас ждать. Вилле, следи за Джи, ты знаешь Нью-Йорк, покажи ему город, всему научи. — Мам, ну конечно. — Джерард, ты всегда можешь обратиться за помощью к нашей семье, уяснил? — Да, Мистер Вало, спасибо вам и вашей семье…

***

— Вау, не верится даже, что Нью-Йорк настолько большой… — Тебе тут нравится? — Да, тут потрясно… — Когда-нибудь откроешь здесь свою картинную галерею. — Ну и насмешил. — Правда вообще-то!

***

— Тебе повезло, что у меня две комнаты, пойдем, я покажу тебе, где ты будешь жить.

***

— Вилле, спасибо тебе. Спасибо за все. — Тебе спасибо, Джерард.

***

Было все еще больно. Больнее всего было перед сном, лежа в холодной кровати, смотря в пустую темноту, наблюдая за изменениями в своем теле, наблюдая за тем, как жизни приходит на замену другая жизнь. Все кружилось прямо перед глазами, все моменты, все сюжеты и картины. Когда мысли превращались в кашу из Фрэнка Айеро, я делал глубокий вдох, полностью заполняя легкие, вытирал слезы со щек, зажмуривал глаза, и с выдохом я приходил в себя.