Малыш, а ты сможешь вновь полюбить меня?

Маркус не понимает, как до этого дошло. Серьезно, как? Но того что есть уже не изменить, и именно по этому смуглый парень прижимает к стене лучшего, черт возьми, друга детства, пока тот тихонечко стонет от ощущения чужих губ на своей шее. Саймон — дурацкий идеал. Он всегда встаёт в шесть утра, чистит зубы до блеска, из его прически никогда не выбиваются волосы, он всегда делает уроки без малейшей ошибки, и, Господи, все деньги которые зарабатывает благодаря небольшой подработке в местной кафешке тратит на пожертвования детям из Африки и вымирающим жирафам. И, черт знает, вымирают жирафы или нет — Саймон просто и д е а л е н. Маркус помнит, как впервые познакомил его с такими разными Джошем и Норт: блондин смог завоевать даже доверие девушки, а на тот момент девочки, всегда разрешая споры. И если у Норт был девиз «что хочу то и беру. Не могу взять — сломаю», а у Джоша «Мир во всем мире — вот что я попрошу у Санты на рождество», то Сай всегда умудрялся держаться на плаву между этими двумя крайностями. Саймон был разумом. Он всегда действовал максимально логично, но в то же время был не лишён эмпатии. Вы скажете: серьезно? Маркус скажет: абсолютно. Это произошло спонтанно. Четверо ребят, главная банда района, в которую по воле жестокой судьбы пришлось вступить и Ламберту, попала в очередную передрягу. Всю неделю Манфред был на взводе: Лео, его младший брат, опять расстраивает отца. Маркус всегда переживал и будет переживать за Карла, и не важно: кровные они родственники или нет. Саймон же всю неделю бегал за ним как дурацкий пудель: «Осторожнее, Маркус», «Не стоит туда лезть, Маркус», «Это плохо закончится, Маркус»… И если Джош относился к этому нейтрально и даже иногда поддерживал, то Келли и Маркуса это откровенно бесило. Норт потому что это Норт, Маркуса из-за плохой недели. — Я же говорил, не нужно было туда идти, — Бубнит блондин и достает бинт, чтобы перевязать рану главаря владельцев района, — Ричард же просто зверь, когда Коннор уезжает… А Коннор часто уезжает в последнее время. Он выйграл в олимпиаде по алгебре, ты слышал? Я думаю… — Хватит, — резко перебивает его Маркус. Рука голубоглазого, которая до этого перевязывала чужую ногу, дрогнула. Смуглая кисть со всей силы сжала ее и откинула как ненужную вещь, — Заебал уже! Я сам знаю, что и как мне делать! И, блять, мне не интересно в каких олимпиадах победил Декарт! Мне абсолютно П О Х У Й, понимаешь?! Саймон замолк. Он виновато и в то же время с непониманием опустил взгляд в пол. Выглядел он при этом расстроенным, подавленным и загнанным в угол, но Манфред был слишком зол на того, кто всю жизнь только и делал что его поддерживал и давал по-настоящему дельные советы. — Я понять не могу, ты думаешь, я настолько тупой?! — продолжает Маркус и вскакивает, игнорируя боль в левой голени, — Думаешь, я не знаю как этот мир устроен?! Только и делаешь, что сидишь и несёшь всякую чушь! «Это опасно!» «Помой руки, ПЕРЕД ТЕМ КАК ЗАСУНУТЬ ИХ КОМУ-ТО В ЗАДНИЦУ!». — Да потому-что я волнуюсь, идиот! — Ламберт встаёт. В любой другой ситуации Маркус сказал бы, что Саймон… Красивый. С чуть раздутыми ноздрями, наконец-то всклокоченными волосами, ссадиной от их нового злоключения на скуле и слегка красными, блестящими глазами. Манфред бы обязательно обратил внимание на последнее, однако ослеплённый собственной и абсолютно яростью на друга предпочел проигнорировать этот факт, — Ты же уже кучу времени ходишь весь не собранный, а рассказать ничего связно не можешь! Я хочу… Помочь понимаешь? — на последних словах голос Саймона значительно ниже, чем вовремя остального диалога. Это заставляет и Маркуса сбавить обороты, но не надолго. — Я не обязан тебе все рассказывать! — возражает он и подходит ближе. Нога нещадно болит, и мистер гетерохромия слегка кривится. Ламберт замечает. Хочет уже что-то сказать, но его абсолютно грубо перебивают, — Уж поверь, ты мне не мамочка чтобы решать мои проблемы! Достал уже с этим! — Да потому-что я люблю тебя, придурок! — в буквальном смысле вырывается у Саймона. Он тут же зажимает рот рукой — из глаз текут-таки непрошенные слезы. Блондин убегает прежде, чем шокированный Маркус успевает что-то сказать, или, тем более, сделать. С тех пор прошла неделя.

Неделя без разговоров с Саймоном.

Самая худшая неделя. Неделя, когда девятиклассник умело избегал Маркуса по всей школе, даже когда у них были общие дополнительные занятия. Неделя, во время которой Сай не заходил ни в Фейсбук, ни в Твиттер. И не отвечал на сообщения или звонки. А когда пришел понедельник Манфред просто не вытерпел. Выследил голубоглазого в стиле Джеймса Бонда и затащил в школьную подсобку. Самую узкую школьную подсобку, где можно разглядеть адские райские поры на лице парня. И вот, как-то так. Маркус пытается разложить это все по полочкам, но каждый раз путается и роняет то что успел рассортировать на пол. Ужасно, однако мозг отказывается работать. Одной дурацкой недели хватило, чтобы понять как сильно ему нужен Саймон. Руки заползают под чужую рубашку — идеально выглаженную, белоснежную рубашку, — и оглаживают выступающие ребра. Ах, да, Саймон — вегетарианец. Всегда когда он приходит в гости к Маркусу, тот сам готовит ужин. Без мяса, без чего-либо животного происхождения. А Ламберт постоянно говорит о том, что не нужно ради него так стараться. Раньше Маркус и сам себе удивлялся, а сейчас… Сейчас понимание зарождается в его голове. Медленно, но верно. — Малыш, — шепчет он на ушко другу после того, как невесомо поцеловал парня в скулу, — А ты сможешь… Полюбить меня вновь?.. Саймон вздрагивает и ахает. Маркус не знает от чего: то-ли от резкого укуса в шею (следы точно останутся, и Манфреду чертовски нравится эта мысль), то-ли от чужих слов. — Я хочу обнимать и целовать тебя каждый день при всех, чтобы каждый человек в этом мире знал: ты мой и только, — Ещё один укус чуть ниже. Руки опускаются на талию, — Хочу помогать тебе во всем, в чем только можно, а по вечерам есть вместе мороженное в том парке. Хочу трахать тебя так хорошо, как только можно. Так, чтобы тебе было приятно. И чтобы наутро твоя очешуительная задница болела так, что ты не сможешь сидеть, — Как те милые вещи переросли в такие пошлости? Но Саймону, вроде как, нравится. Он тихонько стонет от чужих прикосновений и слов, в то время как щеки горят так, что можно было бы двести тысяч килограммов стекла из песка сделать за две секунды. Об этом говорит и бугорок между ног, который Маркус «нечаянно» задевает рукой, вызывая у блондина громкий стон. А за стеной гуляют школьники и учителя: кто спешит на урок, кто с урока, кто в столовую… Их могут услышать в любой момент, однако Маркус не против. Пусть все уебки этого места видят, чей Саймон. — А наутро хочу просыпаться с тобой в одной постели. Готовить тебе завтрак, но перед этим долго-долго валяться рядом с тобой. И смотреть на тебя, Саймон. Потому-что, знаешь, ты чертовски красив, — продолжает тем временем девятиклассник и отстраняется от совершенно шикарной шеи для того, чтобы посмотреть прямо в совершенно ахуенное лицо. — Я люблю тебя, — Уверенно произносит он, — Прости, что не понял этого раньше. Но… Сможешь ли ты полюбить меня вновь, после того что я тогда сделал? Друг детства бойфренд Маркуса бросается к нему в объятия.

***

— Коннор, — произносит Ричард и забирает у брата половину стопки документов. Быть старостой класса не легко, — И как там олимпиада? — Привет, Рич, — улыбается кареглазый и обиженно смотрит на бумажки, которые у него бесцеремонно забрали. Старший (на пять секунд, так что не считается!) Декарт ненавидит, когда ему кто-то помогает не спросив. Хотя Ричарда он всегда прощает. Нет, даже не так, он никогда не обижается на младшего (НА ПЯТЬ СЕКУНД) брата, — Ну, я занял второе место по стране. Здорово да? Кстати, а Саймон и Маркус… — Да вон, сосутся в подсобке, — отмахивается Ричард и бросает взгляд на темную дверь неподалеку от них. — План удался? — удается Коннор и протягивает руку для пятёрки. — Абсолютно точно, Ватсон, — Ричард хлопает по бледной руке близнеца своей, — Только вот они ещё неделю мялись… Как бабы на сеновале, ей богу! — Девушки, а не бабы! — воскликнула проходящая мимо Хлоя, пока Коннор провожал ее восхищённым взглядом. Ричард ухмыльнулся. — Хэй, братюнь, может нам ещё кое-кого свести?