Обещай, что завтра не вспомнишь

      Жизнь — это переплетённая нить двух Мойр. Иногда кажется, что из одной нитки создана целая сетка, в которой человек сам и запутывается. Да так сильно, что третей сестре невозможно в очередной раз вершить судьбу своими ножницами. Она учтиво ждет, пока тот распутает нить и передаст ей в руки тонкую связь. Наблюдаемый барахтается в этой сетке, как паук в своей паутине, поджидая какую-то жертву.       А может жизнь — это всего лишь красная нить судьбы, созданная для одного: найти своего человека. Она тянется из щиколотки… или из мизинца? И никак нельзя почувствовать, когда же она станет короче, когда натянется, как струна, и столкнет с нужным человеком. А если к этому ещё далеко и она обматывает весь мир, кривой линией рисует новые кордоны на разных странах? А что, если это уже произошло и при любом неосторожном движении можно пораниться. Попасть из-за своих желаний в фатальную и в чем-то циничную шутку. Это вечная многолетняя игрушка. Или ловушка.       Витя избегал любви всеми силами, но сам погнался за ней в сумраке среди гаражей. Саша же боялась получить вместо любви пустую постель, но влюбилась в того, кто как никто другой может снова подарить холодные простыни. Они бросали цельные слова с мечтами и вышло так, что самое главное слово заставило их замолчать на долгие годы, путаясь только в развязанном и смоченным алкоголем языке.       И пуще обычного запуталось на даче Царевых под золотые баллады «Scorpions».       Саша до сих пор помнит этот день, хоть Витя и взял с неё слово.       Он любил Крылову и не любил об этом говорить. Их любовь ложилась на многое. Она любила ломать наушники, а он их чинить. Он любить петь в душе, а она — танцевать. Она любила спать в его синей футболке, а он — устраивать за неё бои.       Но любовь не ложилась на крылатые фразы, воспетые ранее многими классиками. Люблю-не люблю осталось, как гадание на ромашке, или горячим дыханием чувствовалось в напряженные моменты. Не более.       У них существовало свое понятие правильных отношения. Нет никакого ужина при свечах, лепестков роз около кровати, а Шекспир перед сном и вовсе не приходил. Что-то другое заставляло их души дребезжать нежностью, сплестись в крепкий узел отношений. Хриплое звучание радио заполонило комнату, как дым от сигарет, кочевал в каждый угол, и небольшим туманом нависал в комнате. Интимный хриплый голос бродил по телу, заходил и одурял голову, как паленный виски.       Откинувшись в одних штанах на разобранном диване и положив локоть на его спинку, Витя курил старый-добрый «Camel». Моргал, как в замедленной съемке, и задерживал прикрытые глаза чуть дольше обычного. Его словно гипнотизировало шуршащее радио, отправляло подальше от комнаты, от реальности куда-то в самый отдаленный уголок вселенной. Моментами он устало улыбался девушке, которая в танце скользила ступнями по полу, выгибалась, как плетеная виноградная лоза, и тихо подпевала. От неё приятно покалывало в груди, чувствовалось расслабление в теле, в мышцах. Она будто скользила в душу, приживалась там и творила свой мир.       Крылова в последний раз юлой прокрутилась и упала возле Пчёлы, который придавил кончик сигареты об тарелку и той же рукой обхватил девушку. Поддался вперед к облизанным губам и сжал между своих, словно лист бумаги в руках. Комкал до самых мятых изгибов, тянул крайние линии и, придерживая, положил улыбающуюся Сашку на спину.       Пчёлкин не жалел, что недостаточно красноречив, чтобы обойти вспышки чувств. Как когда-то Маяковский подарил своей возлюбленной кольцо с её инициалами, и они складывались по кругу в бесконечное «люблю».       Витя понимал, что не тянет на поэта, и романтикой от него едва ли отдает. Скорей несется шлейф дворовых песен. Летят следом громкие, обтянутые красивыми оборотами, сочетания, в которых всё равно не может поместиться пятизначное признание. Кутает каждую букву в действие, в дурашливые высказывания, чтобы из этого сложилась та знакомая бесконечность.       К тому же, и бесконечности ему было недостаточно в одном маленьком слове. Слишком легкое, цепкое, поэтому прилипало к нёбу и не удавалось ни разу выкашлять. В ночных объятиях на перьевых подушках больше бесконечности, чем в испачканном людьми «люблю».       Витя обводил каждый Сашин позвонок пальцем, монотонно скользил вдоль всей костлявой изогнутой линии вверх-вниз, опершись спутанными волосами об холодную стену. Растворялся в ночной пустоте взглядом и сильней вдавливал палец в девичье тело.       Крылова дернулась, сдвинув лопатки, и вскинула ладонь на его согнутую ногу, что коленом, как во время сна, упиралась в бок. Ей не нужно было обещаний, молотых движений в грудь, чтобы суметь раствориться в Вите и пытаться разгадать его состояние.       — Ты мне сейчас раздробишь позвоночник, — Саша оттолкнулась руками от кровати и, подмяв ноги под себя, села напротив Пчёлкина, — что случилось? — она замоталась в одеяло, удерживая его хваткой пальцев, по самые плечи.       — Заклинило немного, — негромко ответил он, глянул на ту руку, которая ранее вырисовывала линии, и махнул нею, — серьёзно, — Пчёла кивнул головой в сторону шипящего магнитофона, — заслушался.       Недоверчиво глянув на сам магнитофон, Санька метнулась взглядом на умиротворенного Витю и молча кивнула, словно опоздало соглашаясь; пока сам Пчёла притягивал девушку через ватное одеяло, чтобы разместить её возле своей груди и обнять.       И если Витя отказывался от избитости выражения, выбивал эмоции и сбивал руки, то Саша сначала грезила хотя бы раз услышать. Могла упереться рогами и саднить до неглубоких ран, до тех пор, пока не осознала, что совершенно не понимает, что это всё значит. Она знала, что Пчёлкин хуже сигарет и давно осел в легких, возле них, в самом сердце. Во всех камерах. Кружился по большому и малому кругу. Правда, уже не складывалось уравнение, где данные равны одному значению.       В её задачке значение ещё не придумали.       Икс с условия сместился на ответ, тем самым успокоив Крылову и вычеркнув любые мысли на тетрадном листе.       Они могли сидеть молча часами, потягиваясь, как мартовские коты. И могли всегда идти наперекор чему-то состоявшегося. Их первая встреча началась нелепо, как прописывал сценарий, их первое общение по-юношески было смешным, их первые прогулки были лунными и достигали до самых небес. А весной обрамлялись в тяжелые прохладные капли, что падали на зеленые деревья, а оттуда на макушки, пока не спрячутся под бетонной крышей.       Пчёлкин достал с кармана мокрый, как и он сам, коробок спичек и с огорчением скрипнул зубами, сломав фильтр «Самца».       — Твою мать, спички промокли! — сказал он Сашке и зашвырнул поломанную сигарету со спичками в сторону.       Крылова засмеялась и стукнулась лбом об плечо Пчёлы.       — Витя, какие спички! — Саша снова усмехнулась и, упершись подбородком об предплечье, подняла голову к парню, — как бы нам теперь добраться домой? У тебя вон за шиворот вода течет! — она провела ладонью по кончикам волос и взмахнула прохладные капли в сторону.       Улыбка вместе с очередной каплей скользнула по губам Вити. Он изогнул бровь и показательно сжал, как белье, в кулаке волосы Саши.       — Кто бы говорил! — и провел рукой вдоль руки девушки, а второй зарылся в карман и достал такую же помокшую купюру, — таксист такое примет? — Пчёлкин прилепил три рубля к стене и пристукнул пальцами.       — Дурак! — Крылова снова засмеялась, качаясь лбом по тому же плечу, — может быть пошли? А то тут больше шансов заболеть.       Пчёла неуверенно кивнул и, отодвинув Саньку от себя, с возгласом вышел из-под укрытия:       — Стой здесь!       — Ты куда?       — Ебать верблюда! — Витя на минуту обернулся и махнул запястьем, — жди и не отходи от крыши! — его фигура вмешалась в очередь каплей дождя и скрылась за столбами автостоянки.       Крылова не только верила Вите, но и доверила себя. Позабыла про прошлые беды, перестала неосознанно сравнивать и бояться, что однажды станет не нужной. Хватало одного взгляда Пчёлкина или его краткого указа, чтобы перестать тащить в свою сторону одеяло первенства и накинуть его на старый шкаф со страхами. А потом шла залезать в шкаф Вити.       Растрепав Сашкину косметичку, Пчёла выудил оттуда зеркало и уже минут пять смотрел на разбитую губу. Кусал, надавливал, разводил в стороны от трещины и слизывал кровь.       — У меня такое было, когда кто-то об гараж стукнул, — Саша просмеялась и села напротив, поправляя длинную футболку Вити на своих ногах, — болит? — зачем-то спросила она, касаясь подбородка Пчёлы. Пчёлкин помотал головой и кинул зеркальце на край стола.       — Пустяки, — добавил он, а потом откинул голову, чтобы убрать руки девушки, — Саш, харэ, — отмахнулся снова, когда предыдущий жест не подействовал, и перехватил руку, сжав в свой кулак. Провел средним пальцем по выпирающим косточкам. Саша положила ладонь на его щеку и, подвинувшись, аккуратно поцеловала Витю в надутые губы.       — С огнем играешь, Александра.       — Викторовна.       — А чья же ещё? — засмеялся Витя. В тот же час для него исчезло понятие любви. Пчёлкин воспринимал Сашу, как часть себя, неотделимое. Просто его и чего тут гадать! А она поддавалась всё сильней, смешивалась с ним. И когда буря утихла, все слова остались в словаре и стали ненужными, у Вити резко развязался язык и тяга напомнить о чем-то личном.        Скорпионс пел, пока Пчёла, наклонившись над Сашкой, просунул руку в волосы. Через щеку — к виску. Повернул её голову к себе. Кинул наглую улыбку и приблизился к спрятанному волосами уху.       — Люблю. Он отстранился и подмигнул, массируя голову спутанными пальцами.       — Обещай, что завтра не вспомнишь.