Twilight Rays

Чужие шаги звучат довольно громко в стенах тихой библиотеки, но Рей не поднимает взгляда, потому что смотреть на этого гостя ему по-настоящему больно. Потому что сейчас на Эмме — светло-бежевый свитер Нормана — тот самый, с пятном на отвороте, швом на воротнике и аккуратно перешитой верхней пуговицей. Тот самый, который он любил надевать морозными вечерами. Который порвал, планируя их план побега. Пуговицу на котором так старательно перешивала сама Эмма, чтобы мама не узнала. Рей хотел бы его забрать. Сгрести в охапку, вытрясти Эмму, прижать к груди. Хотел бы вместе с Эммой втянуть запах — едва уловимый, но знакомый с детства. Только поздно уже. Да и вообще, все это было бы очень глупо и бесполезно — от ткани пахнет только лавандовым порошком, которым мама стирает вещи, а еще, самую малость — травой. Но не Норманом. Вовсе нет, как бы не хотелось думать об обратном. Эмма это тоже знает. Знает, но все равно зарывается в мягкую ткань. Рей отводит взгляд и сжимает в руках книгу, неосознанно рвя страницы и ломая корешок; в его мыслях огонь лижет мамины ступни и громко трещит, догорая, секретная комната. Когда Эмма, в этом великовато-мешковатом джемпере обнимает его за плечи и утыкается носиком в отворот рубашки, Рей не чувствует ни травы, ни привычной лаванды, ни свежести — только терпкий запах металла и гари с ароматом горелой кожи. Этот запах забивает нос, щекочет сознание, и Рей чувствует вставший поперек горла ком. Норман бы не одобрил. Да никто бы, в принципе, не одобрил. Только Нормана больше нет. Есть растянутый джемпер, есть не пишущая ручка, есть несколько записок и фотокарточка во внутреннем кармане рубашки — кусок картона греет руки сильнее спичек, и Рей уверен — от этого он сгорит живьем быстрее, чем от настоящего огня и керосина. Уже сгорел; фантомное пламя высушило слезы и в груди добралось до ребер, выжигая его дотла. Рей слабо улыбается и отстраняет Эмму от себя — в ее волосах играет солнце и в больших глазах — решимость идти вперед, невзирая на опасность и последствия. В ее глазах желание спасти. Спасти всех, спасти каждого, спасти ради тех, кого спасти не удалось. И словно буквами в темноте расширенных зрачков — ради Нормана, Рей, ради Нормана. Рей это знает и без напоминаний. Рей это помнит — морозным вечером на улице в тусклом свете фонарей, украдкой в спальнях, среди пыльных книг и тетрадей. Помнит в выцветших волосах и весеннем небе, в холодных пальцах и быстрых движениях. В улыбках. Во взглядах. В его веселом «Я люблю ее» в разгаре спора. «Я люблю ее» Так просто. Без секретов или стеснений — так, между делом, словно это и не важно вовсе. Словно не имеет значения, словно петля из этих слов на шее Рэя совсем не давит и не жмет. Словно это ничего не меняет. Теплые пальцы касаются его запястий — Эмма опускает голову; волосы на ее затылке торчат во все стороны и Рей смотрит на ее взъерошенную рыжую макушку. И думает: «Я ее спасу» Чего бы это не стоило, сколько бы боли не пришлось испытать, как долго не пришлось бы гореть — он вытащит отсюда Эмму с ее глупыми улыбками, яркими глазами и горячими объятьями. С ее верой в лучшее и жаждой жить, которой Рей, признаться, даже завидует слегка. Ему самому удавка на шее мешает дышать, а еще мама в последнее время завела привычку гладить его по волосам, говоря, что после отправки ему, наконец, станет легче. Рей знает, что отправки не будет, да и легче уже не станет — фантомный Норман улыбается ему уголками губ, и Рей плотнее сжимает рубашку на груди. И думает о керосине под досками за кроватью и о том, какое выражение будет на мамином лице. И как грустно будет улыбаться Норман в его голове. Дон окликает их со спины, сообщая, что мама скоро пойдет звать детей на обед. Рей не понимает, зачем Дон сообщает им это, но Эмма почему-то благодарит его, подбирая костыль и направляясь в сторону выхода. Рей думает, что у Эммы, кажется, есть какой-то план. И что она явно намерена увести его с собой. «Ну что же, давай попробуем сыграть, Эмма» Давай попробуем. Только в этот раз он не проиграет. Не имеет на это права. Мама с улыбкой зовет детей, но Рей даже не смотрит в ее сторону, облокотившись спиной на перила лестницы с перевернутой книгой в руках и коробком спичек в кармане брюк. Над головой светит лампа и ветер шумит листвой за окном. Рей закрывает глаза.

***

А когда открывает снова, вокруг — только тьма библиотеки и тускло блестящий фонарь около лестницы. Рей пытается сосредоточить взгляд, но все, что он видит — обшарпанный календарь на противоположной стене. Январь дышит в спину прохладой последних дней. Рей зябко ежится, закутываясь в плотную кофту и засовывая замерзшие ладони в карманы; пальцы рефлекторно нащупывают спичечный коробок. Рей усмехается, проводя подушечками по шероховатой поверхности. От неудобной позы затекают ноги и болит спина, но Рей не находит в себе силы или желания вставать и куда-то идти — это бессмысленно, у него осталось два дня и соблюдение комендантского часа — последнее, о чем Рей готов думать в данный момент. Громко бьют настенные часы, и вместе с ними четкий и размеренный стук каблуков по паркету. Рею даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать этот легкий уверенный шаг. Часы замолкают. — Доброй ночи, Рей. Ее длинные пальцы с идеально подстриженными ногтями и прозрачным лаком ложатся на его плечи; ее касания больше похожи на захват, из которого вырваться можно только оторвав под основание обе руки, да и то не факт. Ее проницательный взгляд сквозит насмешкой, когда она присаживается перед Реем на корточки, забирая из его рук растерзанную книгу. — Тебе незачем портить вещи, чтобы выместить свою злость. Подумай о своих братьях и сестрах. — Зачем мне думать о потенциальном мясе? Рано или поздно их все равно пустят на убой. Мама улыбается, и в ночном мраке ее глаза горят каким-то жутким, потусторонним огнем. Рей слышит, как шуршит ее платье — подол волочится по полу, когда она придвигается ближе, почти что ласково проводя рукой по его торчащим волосам; ее пальцы задевают шею и Рей понимает, насколько у нее ледяные руки. Это не та приятная прохлада, что исходила от Нормана, нет, это –убийственный и опасный январский мороз, уничтожающий все живое на своем пути. Это стальная хватка нежных рук, это ласковые ухмылки и глаза, которые не врут. — Не ты ли хотел спасти своих близких? — Это теперь бессмысленно, — говорит Рей. Мама чуть сильнее давит на шею, заставляя развернуться. Рей не сопротивляется — в этом нет нужды, если мама хочет видеть его лицо, то вот он весь. Разбитый и сгоревший под основу, как в глупых старых книжках. Мама довольно улыбается, смотря ему прямо в глаза и придерживая пальцами за подбородок; Рей тонет в сирени и старается подавить инстинкт вырваться из плена чужих рук. — Ты ведь и сам знал, что у тебя не получится его спасти, — говорит мама, осторожно приобнимая его за плечи, — ты ведь с самого начала понимал, что ничего не получится. Так зачем же было бороться, Рей? Все эти годы планирования и тренировок… ты ведь уже сдался, не так ли? Так ли. От первого до последнего слова так ли. Но Рей все так же смотрит куда-то в стену, прикрыв глаза и пряча дрожь в руках. Мама с довольной улыбкой встает, поправляя платье и отодвигая в сторону лежащую на полу книгу. В свете тусклого фонаря ее лицо выглядит пугающей маской давно усопшего человека — глиняный оттиск под видом тонкого фарфора. — Твоя отправка послезавтра, Рей. Проведи это время с пользой. Ее невысокие каблуки громко отбивают ритм, когда она спускается по лестнице, выходя из библиотеки и прикрывая дверь. Тишина кричит сотней детских голосов. Рей жмурится, сгибает ноги и упирается лбом в колени, обвивая себя руками и до боли стискивая зубы. Страх и ненависть разрывают его изнутри, переворачивая внутренности и раздирая на клочки сознание. Глаза Эммы. Улыбка Нормана. Мамины каблуки. Мертвые дети. Рей скулит, заглушая беспомощный вой рукавом рубашки, Рей плачет, не проронив ни слезинки. Рей бьет пол и стены, рвет книжки, рычит и смеется почти что истерически, зарываясь пальцами в волосы и с силой оттягивая темные пряди. Беззвучно кричит, пока голос не хрипнет на середине имени, пока фантомное касание холодом не обжигает поясницу. Голубые глаза на изнанке сознания выжигают насквозь. Рей смотрит на свои руки. На руки, где кровь его семьи уже запеклась прочной корочкой, где еще едва ощущается чужое касание, где белые цветки распускаются алым цветом, пестря меж пальцев яркими букетами. Рей думает, что этого уже не стереть. А еще, что гореть, должно быть, ужасно больно, но ему уже плевать, и слезы на глазах у него совсем не от страха или ужаса, а просто потому, что наконец-то. Наконец-то. Рей, наверное, еще никогда так сильно не ждал своего дня рождения.

***

Которое наступает как-то неожиданно быстро: еще вчера этот день казался таким далеким, но вот он — стоит в столовой, сжимая в руках картонную коробку и до финального биения часов всего лишь несколько минут, которые тянутся уже, кажется, целую вечность. Туман застилает глаза, алые всполохи больно режут изнанку век и голоса звенят в голове церковным колоколом. Эмма, кажется, готова заплакать, но это не имеет значения — пусть ревет, главное, чтобы сбежать успела и ребят, хотя бы Дона и Гильду, смогла увести. У Рея есть план, у Рея есть возможность и нет тормозов — его единственный стоп-кран сейчас призрачной дымкой прорывается через стеклянные преграды в его голове. Зовет по имени, кричит о дружбе и доверии, старается убедить, что они и без этого справятся. Рей ему не верит, а потому и не слушает. Потому что Норман — ушел. Бросил разбитую Эмму и истлевшего Рея, бросил Дона и Гильду, бросил тех, кто так отчаянно нуждался в нем. Это не в его стиле — останавливаться на полпути, это, скорее, прерогатива Рея, но именно сейчас блондин, кажется, решил изменить привычку. И поэтому они с Эммой сейчас здесь. Стоят друг напротив друга и смотрят глаза в глаза; Эмма пытается уговорить его избежать этого, но выходит у нее слабо и неубедительно. До того момента, пока она не перехватывает спичку. «Идиотка», — думает Рей. И вслух говорит: — Дуреха. Он берет ее ладони в свои — осматривает ожог, надавливает на кожу, а Норман за ее плечом наклоняет голову вбок и улыбается. А у Рея в голове тишина, наконец, перестает орать, и только тихие слова трехмесячной давности скребутся в черепной коробке битыми псинами. Эмма объясняет план, рассказывает подробности, а Рей только и может, что смотреть через ее плечо на светлую макушку. План Нормана по их спасению, который позволит им всем вместе выбраться из приюта-фермы. План Нормана по их спасению, который он разработал в тайне от Рея для того, чтобы его спасти. План Нормана, который может сработать. Норман снова, черт подери, сделал его по всем фронтам. Рей проиграл, но ему совершенно не жаль, ведь… Это же Норман. Он всегда побеждает, если берется за дело всерьез. Этого, оказывается, достаточно для того, чтобы Рей смог поверить в то, что они смогут выбраться. Он верит до последнего — пока бежит по стене, пока смотрит, как младшие спускаются вниз по веревкам, пока Эмма с горящими глазами тянет его за руку вперед в лесную чащу; за их спинами дым заволок небо, и даже здесь, на изрядном отдалении, еще можно увидеть белесый пепел — все же ветер сегодня был довольно силен. Дети смеются, а у Рея не хватает слов. Эмма с улыбкой хлопает его по плечу и Нормана в его голове больше нет — там, наконец, покой и пустота. Сердце бьется через раз, а перед глазами — алый рассвет с золотой окантовкой бликует первыми лучами. В розовом свете все вокруг кажется таким нереальным, что Рей готов попросить Эмму ущипнуть его посильнее. Между ним и Эммой свободного места на одного человека, и это замечают они оба, но никто не подходит ближе. Эмма щипает сама себя и дергает Рея за рукав рубашки, ее слова — непривычно тихие и спокойные — виснут в воздухе, но это, на удивление, не создает дискомфорта; Рей завороженно смотрит на равнину и лес, искрящиеся золотом. — Норману бы понравилось. — Да. Ему бы очень понравилось, — отвечает Рей, улыбаясь навстречу солнцу, — ты справилась, Эмма. — Мы справились, Рей. Все мы, — отвечает Эмма. И Рей думает, что пепел в воздухе похож на падающие звезды. И еще, что даже если завтра-сегодня на них нападёт куча демонов, если люди ополчатся и небо рухнет на землю — то они все равно не пожалеют о том, что сбежали. Это ведь план Нормана, а значит… Они справятся.

***

И они справляются. Несмотря на преграды, убийственную флору и фауну, несмотря на демонов и охотничьи угодья. Они справляются, даже когда Эмма истекает кровью, когда Рей измотан настолько, что не хватает сил встать. Когда дети плачут, обнимая их за руки. Когда Юго впервые называет их по именам. И Эмма улыбается. Как обычно. В ее изумрудных глазах отражаются лица спасенных детей, их радость и надежда. Ее глаза горят и зажигают всех остальных, и даже Юго не может не усмехаться в ответ, дергая ее за рыжие торчащие пряди. Она зажигает в них веру в лучшее, и Рей смотрит на нее со стороны, думая, насколько она, оказывается, сильна. Или глупа. Или и то, и то, но это не имеет значения, потому что пока Эмма такая улыбчивая, шумная и смелая — они могут идти вперед. — Почти все уже заснули, — тихо говорит Эмма, подходя и присаживаясь рядом на ступеньки; Рей закрывает очередную книгу, окидывая подругу усталым взглядом. — Даже старшие? — Пойдем, сам увидишь, — улыбается Эмма, вставая с места и протягивая ему раскрытую ладонь. Рей с показным разочарованным вздохом встает с пригретого места, хватая ее руку и тихо шагая за ней в сторону общего зала. Тусклый свет едва заметен из-под щели в районе пола. Рей смотрит несколько секунд, прежде чем аккуратно толкнуть тяжелую металлическую дверь. — Ого, они выглядят так… — Счастливо? — Я хотел сказать глупо, — врет Рей, стараясь сдержать ухмылку, — Мистер же ему слюни на воротник пускает. И действительно же. Вроде взрослые люди, а на самом деле такие придурки, честное слово. Юго во сне потягивается, шарит руками по дивану, а потом, нащупав Лукаса, притягивает его ближе, обвивая руками его торс и утыкаясь куда-то в шею. Лукас что-то тихо бормочет, зевая, переворачиваясь на другой бок и обнимая Мистера единственной рукой за плечи. Его подбородок упирается в чужую макушку и несколько торчащих светлых прядей щекочут щеки и нос. Эмма с победоносной улыбкой подбирает валяющийся рядом плотный плед. — Давай их укроем? В такие моменты Рей думает, что они почти-что семья. Что странный, чудаковатый и отстраненный Юго в паре со спокойным и рассудительным Лукасом чем-то похожи на семейную пару, особенно сейчас, когда утомленные долгими поисками ответов и тренировками детей засыпают на одном диване, обвивая друг друга конечностями. Они все почти-что семья, которой им всем так отчаянно не хватало: что Лукасу, что Юго, что остальным детям, что Эмме и Рею. Семья с двумя взрослыми мужиками и шестьюдесятью детьми. Рей старается сдержать смех. — Рей, помоги приподнять руку Лукаса, — просит Эмма, накрывая этих двоих одеялом, — я не могу его отцепить от Юго. Рей обреченно вздыхает, подходя ближе и как можно аккуратнее стараясь расцепить чужие объятья. Лукас, даже во сне почувствовав постороннее вмешательство, начинает рычать, сильнее цепляясь за Мистера и обнимая его еще крепче. Эмма думает, что это мило. Рей думает, что это пиздец и его психика полетела нахрен. А еще — слава богу, что этого не видят младшие дети. В конечном итоге Эмма просто кидает плед поверх этих двоих и зовет Рея за собой на кухню, где максимально тихо достает из тумбочки две кружки и пакетик чая. Они уже давно не сидели один на один в тишине. — Знаешь, уже ведь год прошел, — начинает говорить Эмма, разливая по чашкам кипяток; Рей достает с верхней полки сахар и кладет один кубик Эмме в чашку. Сам Рей, может, и считает, что это портит настоящий чайный вкус, но Эмме всегда нравилось сладкое. — Да. Даже не верится, что мы действительно живы. — Это все благодаря Норману, Мистеру и Минерве! Они все так много сил потратили, чтобы мы могли сейчас жить здесь, — заявляет Эмма, делая первый глоток. Рей хочет ударить себя по лицу, потому что ни черта. Да, Минерва построил убежище и дал координаты, но не он привел их сюда, и не он сейчас приглядывает за младшими, решая их проблемы. Не он заставляет их всех стремиться к светлому будущему. А Мистер бы перебил их всех, если бы эта рыжая дуреха тогда не заставила его поверить в лучшее. И Норман бы никогда не придумал план, если бы от этого не зависели их с Эммой жизни. Норман вообще все, что делал — делал ради него и Эммы, как и сам Рей делал все ради них двоих. Только у Нормана их защитить получилось лучше, потому что по итогу — вот они с Эммой — сидят на кухне в бункере и пьют чай, в то время как Норман теперь — это боль в груди, свернутый джемпер в рюкзаке и фотокарточка у Рея в нагрудном кармане куртки. И теплый взгляд в глубинах сознания. — Я скучаю по остальным. По Филу и… по Норману. Очень сильно скучаю. Эмма хлюпает носом, стирая непрошеные слезы с щек и сжимая кулаки. Она больше не слабая девочка, которая не знала, как спасти близких ей людей. Она стала сильнее, решительнее, смелее. Все они стали такими. И Рэй тоже. Но иногда, вечером, валяясь на матрасе, он думает, что все могло быть иначе. Что все можно было бы изменить — сломать Норману руку, заразить ветрянкой, устроить сотрясение такого ценного мозга. Что если бы они с Эммой тогда были бы такими же, как сейчас, то они точно нашли бы способ все изменить. Рей бы нашел, а Эмма просто пошла вперед напролом. В крайнем случае, они бы и в правду сломали что-нибудь Норману, и тогда бы вместо него пошел Рей. Возможно, так бы они смогли спасти еще больше детей. А главное — Норман бы сейчас сидел на кухне и пил с Эммой сладкий чай. Рей бы все за это отдал. — Я тоже скучаю по нему, Эмма. — Я знаю. Это так странно. Уже так много времени прошло, а у меня такое чувство, словно мы расстались только вчера, — улыбается Эмма. Рей давится чаем. Фантомный Норман грустно садится на край стола, болтая ногами и запрокидывая голову к потолку. — У меня тоже. Иногда я думаю, что все могло быть иначе. Если бы я тогда был хоть немного умнее… — Это не так, Рей, — прерывает его Эмма, недовольно морща нос и поднимая на него свои горящие глаза. У Рея мурашки бегут вдоль позвоночника от ее непривычно серьезного вида, — ты тогда сделал все, что мог. — Я был слишком зациклен и не верил в вас. Если бы… — Не надо. Ты не виноват. Если бы не ты, то мы бы уже давно умерли. И все эти дети, наверное, тоже. Меня бы к этому моменту уже отправили, а еще, наверное, Гильду. Или Дона. Их оценки как раз были после наших, да? Эмма садится ближе и кладет голову на его плечо; эфемерный Норман с другой стороны от Рея копирует ее движения, обжигая кожу призрачным холодом. — Помнишь, как мы сидели так после отбоя? Норман все время говорил, что нам нужно быть осторожнее, иначе мама может нас поймать. — Это потому, что ты всегда пролезала в нашу комнату посреди ночи. А еще потом засыпала, и нам с Норманом приходилось тебя тащить обратно. Хорошо, что кроме Гильды этого никто не замечал. От Эммы пахнет пылью, солнцем и травой. Ее голос со временем стал мягче, что и неудивительно, ведь именно она зачастую укладывает всю эту мелкую ораву спать. «Потому что я люблю ее» Удавка на шее, кажется, больше не жмет так сильно. Эмму, на самом-то деле, на удивление просто любить. За прямоту, смелость, доброту, энергичность. За то, что делает ее саму собой, за то, что она безвозмездно дает другим. Рей ведь даже не мог злиться тогда. Он хотел бы разочароваться, хотел бы возненавидеть Эмму или Нормана, хотел бы подавить ноющую, но от чего-то теплую боль в сердце. Но не вышло. Потому что это Эмма. Эмма, которая любит обниматься, громко и невпопад петь, фальшивя на каждой ноте. Эмма, не умеющая рисовать, но обладающая превосходным воображением и тягой к приключениям. — Ага. А еще иногда мы сдвигали кровати, и все же засыпали вместе. — Ты все время старалась нас придушить посреди ночи. — А Норман все время тебя прикрывал, потому что знал, что ты не любишь, когда я сплю на твоей половине кровати. И в конце концов мы все втроем спали на его части, а ты с утра отговаривался, что мы забрали твое одеяло и ты мерз. А единственным, кто мерз на самом деле — был Норман, поэтому зачастую ночью Рей специально изворачивался так, чтобы этот блондин оказался посередине между ним и Эммой в плену теплых рук. И врал про то, что Эмма ему мешает, только чтобы поменять их местами. Чтобы вместо вечно ворочающиеся Эммы по центру лежал Норман. Который, конечно, все знал, но всегда лишь благодарно улыбался и молчал. Фотография в кармане больно жжет, но Рей ее не достает, потому что знает — стоит ему снова взять ее в руки, и он опять начнет гореть. А он ведь клялся, что не умрет. Он не позволит себе сдаться, потому что он нужен Эмме и другим ребятам. Потому что его жизнь важна и чего-то стоит. Потому что Эмма будет плакать. А они он не хочет видеть ее слез. Они говорят еще довольно долго, пока Эмма не начинает сонно моргать и зевать через каждые три слова; Рей смотрит на часы и неодобрительно качает головой. — Эмма, уже третий час ночи, нам пора ложиться спать. — Да, хорошо. Только давай посидим вместе еще немного. — Ладно уж. Но только сегодня, поняла? — Да, Рей. И конечно же они засыпают вместе на обшарпанном диване с пустыми кружками в руках. Нереальный Норман гладит их по волосам, мягко улыбаясь. Рей почти что может сказать, что счастлив.

***

Утром он встает первым. Потягивается, разминает затекшие руки и открывает глаза, сонно щурясь на яркий свет. Мягкая ткань укутывает их с Эммой едва ли не с головой, и до Рея поздновато доходит, что это тот самый плед, которым они вчера укрыли старших. — Ты уже встал? — Тихо спрашивает Лукас из-за стола, зевая и прикрывая ладонью рот; его волосы торчат во все стороны и это выглядит как-то по-домашнему и самую малость смешно, — можешь полежать еще, если хочешь. Рей выворачивается из-под одеяла, аккуратно поправляя края и перекладывая голову Эммы на спинку; девушка смешно дергает носиком, но не просыпается, и Рей, признаться, чертовски этому рад. — Мы проспали завтрак? — Нет, еще только шесть часов. Лукас встает и наливает кипятка в чистую чашку; Рей из далека чувствует горьковатый запах кофе и тащится к столу, приземляясь на старую табуретку и благодарно принимая из рук мужчины горячую кружку. Они сидят в тишине; Рей слышит, как бьют настенные часы и как Эмма шуршит тканью, переворачиваясь с боку набок. — Знаете, вы на меня нарычали вчера, — говорит Рей и сам не понимает, почему вообще начинает это странный разговор. Лукас поначалу непонимающе поднимает брови, а потом усмехается, ероша рукой волосы на затылке. — Это инстинкты. Когда ты тринадцать лет выживаешь с мыслью, что каждый день может стать последним, то становишься немного параноиком. Ну, знаешь, защищаешь самое дорогое любыми средствами. «Самое дорогое» Рей понимает. Рей, может, тринадцать лет и не выживал в прямом смысле этого слова, но сейчас он готов убить за свою семью. Как, в принципе, и раньше. Просто сейчас ему действительно приходится делать это. Лукас отчего-то тихо смеется. — Хотя, кому я это говорю. Ты ведь и сам все понимаешь, да, Рей? Знаешь, мы с Юго хотели вас отнести в спальню, — в его глазах пляшут настоящие черти, и Рей чувствует какую-то странную неловкость в этот момент, — но стоило нам попытаться забрать Эмму, как ты сразу бросился на нас. Ты буквально прокусил Юго руку. Рей пытается вспомнить, когда все пошло не так. Рей думает, что с рождения. Или с первого шепелявого «привет» от Эммы. Или с «Я люблю ее» от Нормана. Это уже перестает быть смешным. — Вы ведь шутите? — Хотелось бы. Не переживай, все в порядке. Ты просто защищал то, что тебе дорого. Мы с Юго это понимаем. Правда он, скорее всего, по гроб жизни будет тебе это припоминать. Дверь за его спиной скрипит и Рей мгновенно поворачивает голову на источник шума; Мистер смотрит на них около пяти секунд, прежде чем закатить глаза и провести ладонью по лицу. Рей замечает бинт на его левой ладони, но, на удивление, не испытывает никакой вины за совершенный поступок. — Вам обоим стоит перестать вести себя как животные, Господи боже, — бормочет Юго, пока Лукас неторопливо подходит к нему ближе. И целует в висок. Погодите-ка… — ЧТО?! Возможно, он еще спит. Возможно, это просто кошмар. Возможно, у Рея в конец поехала крыша, или на самом деле его давно сожрали демоны и сейчас Эмма по кусочкам собирает его труп. Юго выглядит так же удивленно; переводит глубоко охреневший взгляд с Рея на Лукаса и обратно, и на одно мгновение Рей думает, что с ним все в порядке и на самом деле кукушкой поехал Лукас. На одно мгновение. А потом севшим голосом Мистер говорит: — Ну не при детях же. И Рей давится кофе, которое, кажется, собирается пойти через нос. Лукас улыбается и выходит за дверь; его тихие шаги эхом отдаются у Рея в голове. — Ох, любит же он ставить меня в неловкое положение, — бормочет Юго, переступая с ноги на ногу, — дежурные проснутся через час. Раз уже встал, то пойдем, принесем продукты. Рей, ошалело моргая, встает, залпом допивая кружку и наскоро ополаскивая ее в раковине. Эмма закидывает ногу на спинку дивана и наконец перестает возиться; из-под одеяла остается торчать только ярко-рыжая макушка. Рей выходит за дверь, проворачивая ручку и смотря на Юго в упор. Мистер старательно отводит взгляд и неторопливым шагом направляется в сторону плантаций. — И как это понимать? — Сделай вид, что ты этого не видел. И вообще, ты уже взрослый парень, я не стану тебе этого объяснять! Юго громко топает, и Рей думает, что он сейчас всех перебудит. Идиот. — Вы ведь не просто друзья, верно? — Какой догадливый, — ворчит Юго, но немного замедляет шаг, — слушай, Рей, такое бывает. Это не нужно объяснять, мы просто… наслаждаемся этим. Тем, что мы живы и находимся, ну, рядом. Без каких-то слов и ярлыков, усек? Это не то, что должно тебя волновать. Чертов Лукас, если бы он был чуть менее тактилен, то все было бы проще. Как раз-таки его тактильность Рэй может понять. Это что-то вроде проверки, Рей сам замечал за собой такое уже не раз: когда трепал мелких по головам, когда дергал Эмму за антенну, когда подушечками пальцев касался фотографии в кармане — просто для того, чтобы убедиться — это было. Это существовало и существует по сей день, дети живы и счастливы, Эмма здорова и улыбчива, фотокарточка все еще печет кончики пальцев, но Рей знает, что Норман на ней улыбается. Если бы Норман сейчас был здесь, то Рей, наверное, не отходил бы от него ни на шаг. Трогал за рукава, пихал в бок, дышал в волосы; чтобы не просто видеть, а чувствовать, что человек рядом — жив. Юго, на самом-то деле, делает точно также, только сам за собой еще не замечает этого. Но замечает Рей, и в его голове пазл складывается окончательно. И в этот момент его начинает волновать только один вопрос. Почему он не понял раньше? Все ведь было так очевидно и заметно. В том, как Юго всегда старается находиться как можно ближе к Лукасу, в том, как сам Лукас становится с Мистером плечом к плечу, сокращая до минимума дистанцию. Как Юго, в первую очередь, в толпе всегда ищет Лукаса, хватая его за рукава и не отпуская одного на проверку территории, сбор орехов или ночную смену у видеокамер. Юго смотрит на него, и Рей понимает, что молчит как-то слишком долго и ему нужно хоть что-то сказать. — Как вы поняли? — Как я понял что? — Что вы его любите. Юго от его вопроса давится воздухом. Рей думает, что он, кажется, немного его сломал, потому что Мистер моментально из надменного мужика превращается в растерянного подростка с абсолютно непонимающим взглядом. Браво, Рей, у тебя талант. — Что я его… что? — Не прикидывайтесь, это ведь элементарно. Я не осуждаю, просто хочу понять. Еще бы он осуждал, у самого от чужого имени трясутся руки и перед глазами плывут темные силуэты. И имя это, горчащее на языке сотней несказанных слов, далеко не «Эмма» или «Анна», хотя так, наверное, было бы многим проще. — Знаешь, я совершенно не хочу с тобой говорить на эту тему. — Тем не менее. Вы ведь и до побега были близки, не так ли? — Даже если и так, это неважно. С того момента прошло очень много лет. — Но вы все равно помнили все до последней секунды. И жили тринадцать лет, думая о том, что вы сделали не так. Как вам удалось справиться с этим? Юго усмехается, зарываясь пятерней в волосы и запрокидывая голову; его взгляд невидяще устремляется куда-то в потолок. Рей, ссутулившись, идет следом. — Ты много не знаешь, - задумчиво тянет Юго, — не справился я. — Вы решились на самоубийство спустя целых тринадцать лет. Это долго для человека, который сдался. Юго замирает около дверного проема, переводя взгляд с потолка на Рея и обратно; рука брюнета тянется открыть дверь плантаций, но Юго мешает ему пройти, перегородив путь и скрестив руки на груди. — Как ты понял? — Пистолет. Помните? Когда мы пришли у вас был пистолет. Он был снят с предохранителя. Носить пистолет без предохранителя опасно, значит, вы сняли его незадолго до нашего прихода. Вы явно тогда не ждали гостей и не собирались сразу стрелять в нас на входе, так что вариант, что вы изначально для этого сняли его с предохранителя, отпадает. Этот бункер достаточно безопасен, и пока враги пытались бы вас найти, вы бы уже успели побывать в оружейной. Да и предохранитель заранее не сняли бы. Значит, вы собирались выстрелить еще до нашего прихода. Вы очень дорожите этим местом и явно не стали бы палить в стены от скуки. И вы очень настойчиво пытались нас прогнать, так как мы помешали вашим планам. Вывод? Вы хотели застрелиться, а мы своим вторжением вам помешали это сделать, и это вывело вас из себя еще больше. Юго усмехается, качая головой и толкая тяжелую дверь. Петли громко скрипят, когда Юго проходит внутрь просторного помещения с ровными рядами грядок. — Черт, вечно забываю, какие вы смекалистые. Но ты прав, я хотел размозжить свой мозг по стенам убежища. Только я тогда не успел, а потом… Лукас оказался жив. Я ведь за тринадцать лет совсем с ума сошел — их голоса были такими громкими и слова, которые они мне говорили… все это мешалось. А когда Лукас оказался жив, то все словно отключилось. Главный голос пропал, и остальные стали тише, и я действительно не могу сказать, когда я понял. Возможно, потому что до сих пор не понимаю этого. Сорвать, проверить на спелость, положить в корзину — процесс простой, но у Рея почему-то едва ли выходит обрывать плоды с тонких стеблей. Слова Мистера отдаются эхом в его голове, затмевая и вытесняя собой все остальные мысли. — Я видел то, чего не могло быть. Их руки тянулись ко мне в кошмарах. Я не понимал, где реальность, а где — очередная галлюцинация моего больного мозга. Но даже тогда голос Лукаса был другим. Словно понимающим, подбадривающим. Он меня держал тринадцать лет, даже находясь так далеко, даже сам не подозревая этого. Это не объяснить, — заканчивает Мистер, разминая шею и отставляя в сторону корзину; он уже успел заполнить ее целиком, в то время как у Рея едва ли можно наскрести пару небольших стаканов. Юго неодобрительно качает головой и присаживается рядом, помогая Рею быстрее собрать нужное количество небольших красных плодов, — Хотя тебе, я думаю, и не нужно объяснять. Ты ведь тоже кого-то потерял. Того парнишку. Как Эмма говорила его зовут? Норман, кажется. Он ведь тоже был тебе дорог, не так ли, Рей? Фантомный холод на кончиках пальцев, стаканчики на веревке, рваный свитер, веревка под кроватью, теплые объятья, плачущая Эмма, мамины каблуки, рваная книга, горящая ферма, демоны, пепел в небе, фантомный холод на кончиках пальцев. Цикл замыкается с громким звоном колоколов и россыпью похожего на звезды стекла. — Да, — хриплый выдох, больше похожий на хрип, вырывается из груди как-то сам собой, — да, он был… моим лучшим другом. И Эммы тоже. Мы хотели сбежать все вместе, но его забрали раньше срока. Я должен был быть раньше, моя отправка должна была быть раньше. Я должен был это остановить, но я… — В этом нет твоей вины, - тихо говорит Мистер, опуская свою большую перевязанную ладонь Рею на макушку, — я, конечно, не знаю, что у вас происходило, но я думаю, что ты сделал все, что мог. Тем более сейчас ты ведь не позволишь кому-то навредить Эмме и другим детям, не так ли? Рей качает головой и старается не думать о том, как предательски жжет глаза. — Да. Только, сейчас мне кажется, что я… Что я что? Волновался о нем больше, чем об остальных? Ставил себе в пример? Ценил? Уважал? — Любил? Рей закрывает глаза и считает до десяти — это простой способ успокоить нервы — Норман всегда делал именно так, когда волновался. Норман вообще много всего делал. И сейчас делает. Сидит перед Реем в белой рубашке фермы, грустно смотрит в глаза и тянет руки, а Рей вспоминает: «Я ее люблю» И еще: «Мы сбежим вместе» Юго разворачивает его к себе лицом и заглядывает в глаза; Рей почти что смеется, смотря на чужое растерянное и напуганное выражение. Юго - взрослый мужчина, в одиночку выживающий в жестоком мире целых тринадцать лет, теряется при виде банальных детских слез. Слез? Рей неверяще касается собственных щек, подушечками пальцев ощущая соленую влагу; его руки дрожат и дышать почему-то практически не выходит. Это чем-то напоминает паническую атаку, которой у Рея никогда не было. Даже когда уводили на съедение очередного ребенка. Даже когда Нормана. — Эй, парень, ты чего? И Рей хочет ответить, что все нормально, только грудь жмет и воздуха нет, и вместо него только петля на шее и глаза-льдинки с расширенными зрачками. На изнанке век кровавые бутоны раскрываются на бледной груди. Рей тонет, погружается в темноту и прижимает руки к голове; голоса не возвращаются, но его собственный внутренний крик бьется и резонирует эхом от стен черепной коробки, а перед глазами — чужие грязные ботинки и бледные холодные руки с кровавым росчерком. «Все в порядке, Рей» «Все хорошо» «Вы справитесь» Рей зажмуривает глаза, утыкаясь лицом в чужое плечо, потому что свет искусственных ламп больно режет сквозь веки; его трясет, и тошнота подкатывает к горлу неприятной волной. Юго осторожно обнимает его, прижимая к груди и слегка раскачивая из стороны в сторону, в жалкой попытке хоть немного успокоить молчаливую истерику. Рей хочет сказать спасибо, но получается только жалкий всхлип. Мистер гладит его по голове и начинает говорить максимально спокойным голосом; у него довольно приятный тембр, и Рей старается сосредоточиться на содержании чужих слов. Тревога и иррациональный страх медленно начинают отпускать. — Все хорошо, Рей. Сейчас ты все делаешь правильно. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, всем вам сейчас тяжело, но я знаю, каково это — терять близких. Каково думать, что потерял. Но не забывай, что у тебя все еще есть Эмма. И Дон с Гильдой, мелочь — твоя семья сейчас с тобой. У тебя еще все впереди. Рей старается нормализовать дыхание; руки против воли комкают чужую рубашку на спине. — Любить не плохо. Это нормально, даже если любишь так. Это чувство делает нас живыми, заставляет идти вперед. Я не стану врать, говоря, что потом станет легче, да и если скажу, то ты все равно знаешь, что это не так. Эта боль будет всегда, просто со временем ты научишься подавлять ее, привыкнешь жить с ней. Это страшно, да, но ты справишься. Ты не один, Рей. Твоя семья с тобой. Глаза Эммы. Улыбка Нормана. Сонный Лукас. Живые дети. «Дыши», — говорит себе Рей. Это ведь просто. Вдох-выдох. Элементарно же. Даже придурки могут дышать. Даже дикие демоны. Разговаривать нормально не могут, думать — тоже, но дышать все же умеют. Поэтому перестань страдать херней и возьми себя в руки, до подъема дежурных остается пятнадцать минут, а у вас еще даже овощи не собраны. Перестань разводить сырость на чужом плече. Рей кивает, шумно выдыхая. Легкие горят. — Ты как? — В норме. Рей выпутывается из объятий, поправляет челку и разворачивается к грядкам, принимаясь за работу; Юго качает головой, но ничего не говорит, подхватывая свою полную корзину и направляясь к двери. Рей набирает воздух и тихо говорит: — Спасибо. Призрачный Норман закатывает глаза. Юго отвечает ему понимающим кивком, выходя за дверь. Рей подхватывает свою корзину и выходит следом. Это был последний момент его слабости. Больше он не позволит погибнуть своей семье. Чего бы ему это не стоило.

***

Поэтому, когда на бункер нападают, Рей крепче сжимает приклад винтовки, почти не моргает смотря на Эмму в упор. Они выбрались из убежища, но Рей не может сделать и шагу — ноги словно прирастают к земле, и тошнота подкатывает к горлу от одной простой мысли. Неужели ты бросишь их, Рей? После того, как пообещал защитить свою семью. После того, как поклялся спасти то, что тебе дорого. После того, как корил себя каждую свободную секунду за то, что когда-то не смог… Ничего не смог. Только бежал за Эммой, придерживая мелких и кусая губы. Рей смотрит на свои руки, а на них — все еще кровь, клеймо невиновного и отпечатки чужих слов. Слов человека, который не имел права на ошибку, но все равно ошибся. Юго и Лукас скрываются в туннеле, а Рей думает. Норман бы не одобрил. Как и раньше. Как и всегда. Но Эмма — не Норман. Эмма понимает, смотрит серьезно и кусает губы. Эмме страшно и два детских трупа фантомной кровью лежат на ее пальцах и щеках, и Рей это видит, но помочь не может, как бы ни хотел. Потому что сам не может справиться. Потому что это — слишком. Эмма заглядывает в душу, переворачивает с ног на голову все, что нужно и важно, все, что жизненно необходимо, а Рей смотрит прямо, сильнее сжимая кулаки. Он не бросит Эмму. Он никого не бросит. — Ты ведь вернешься, Рей? — Я же обещал тебе, что не умру. А эти тупые взрослые точно решили здесь помереть. Должен же я обломать им кайф, — усмехается Рей, а в его голове — план бункера, расчеты на выстрелы, количество патронов и сила отдачи. Эмма отпускает его руку, и Рей чувствует легкий холод в том месте, где ее ладонь сжимала его запястье. — Почему именно ты, Рей? — Ты и сама знаешь. У Эммы темнеют глаза и расширяются зрачки; Рей ждет от нее возражений, обвинений, но она лишь смотрит на раненого Криса в своих руках, и Рей видит багряные блики в мерцании яркого изумруда. Эмма знает, почему именно Рей. Эмма знает, что Рею плевать люди перед ним или демоны, Эмма знает, что за нее и остальных детей Рей выстрелит по любой мишени, не задумываясь. Она не видит кровь на его руках, но знает, что душа у Рея уже давно выпотрошена и искалечена, и все, что у него есть, то, что он так отчаянно старается защитить — это они. И ради них он пойдет на любые жертвы. Эмма знает, но не находит сил его остановить. — Не рискуй, Рей. Ты не обязан всегда меня спасать. Мы справимся. Все вместе, — говорит Эмма, разворачиваясь и подавая сигнал детям; кто-то из мелких спрашивает, почему Рей не идет с ними, а Эмма что-то невнятно кричит, прибавляя шаг. Но Рей все равно ее слышит и усмехается, передергивая затвор и меняя магазин винтовки. «Рей спасает нашу семью. Они с Лукасом и Юго скоро нас догонят» «Он опять решил пожертвовать собой? " «Нет, он просто решил не дать нашим глупым взрослым повторить его ошибку " И ради этих слов Рей не имеет права помирать. У него для этого выдастся шанс получше. У него, конечно, нет бронежилета или противогаза, но это не имеет значения; сейчас адреналин в крови заставляет его сжать винтовку крепче и ускориться, переходя на бег. Шаги Лукаса и Юго вдалеке практически не слышны, и ему нужно поторопиться, чтобы догнать их — объявляться во время боя было бы глупо, старшие могут не разобрать и пристрелить ненароком. Так что ему нужно либо нагнать их сейчас, либо отыскать рацию. Первый вариант, конечно, предпочтительнее, даже несмотря на то, что велика вероятность, что они попробуют его отослать, а этого Рей им не позволит. Сам их живьем закопает, если потребуется. — Нельзя, чтобы они отправились за детьми. Нужно прикончить их даже ценой своей жизни, — доносится до него голос Лукаса. Рей едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Вас никто не просил умирать. Юго, конечно же, на него орет. Лукас бьет себя ладонью по лицу и не знает, смеяться ему или плакать от абсурдности происходящего. — Мы же четко сказали вам уходить! — У меня, видимо, проблемы со слухом, — язвит Рей, поправляя рубашку и закатывая рукава, — со мной у вас больше шансов выбраться отсюда живыми. Вы — ценная единица, которую мы не можем потерять. — Как далеко остальные успели уйти? — Я проследил, чтобы они дошли до леса. Они успешно скрылись. Плюс ко всему я вам нужен. — Неужели? — Посуди сам, — говорит Рей, кивая в сторону прохода, — они не знают о вашем существовании. Какова вероятность, что два ребенка, сбежавших пятнадцать лет назад, до сих пор живы? Одна на миллион. А то, что они еще и могут драться наравне с профи? Вы наш козырь в рукаве, они даже не подозревают о вашем существовании. И нам всем будет лучше, если все так и останется. Вы ведь собираетесь связаться с ними, не так ли? Лукас кивает. Рей усмехается. — В таком случае посудите сами. Если по рации с ними буду говорить я, то они будут думать, что мы, то есть дети, все еще здесь. Это отвлечет возможную погоню от наших. Плюс, они будут полагать, что на них нападают дети, а следовательно и ваше появление будет еще большей неожиданностью. Они будут ждать ораву напуганных малолеток, а не двух взрослых. Разве это не прекрасная возможность? Юго тяжело вздыхает, ерошит волосы и качает головой; Лукас кладет руку на его плечо. — Хорошо, но нам нужно поспешить. Рей, держись за нами и будь осторожен. Они устраивают засаду в комнате слежения; Юго и Лукас идеально справляются со своей задачей, а Рей, тем временем, вертит в руках небольшую рацию, подбирая слова и стараясь учесть все пожелания Мистера по поводу содержания речи. — Что происходит? — Трещит прибор, и Рей морщится, немного убавляя звук. — Здравствуйте, господа! Вы меня слышите? — Говорит Рей, стараясь придать голосу как можно больше уверенности в собственных словах, — трое из ваших уже мертвы, и вы все на очереди. Это все, что мы хотели вам сказать. Если такие крутые, так придите и поймайте нас. Будет обидно, если кучка детишек снесет вам бошки. Юго почти что аплодирует. Лукас усмехается, протягивая Рею противогаз; бронежилет ему слишком велик — от него будет больше проблем, чем пользы. — Бронь тебе не по размеру, так что будь предельно осторожен. — Да. Игра начинается, и Рей вспоминает основанные на стратегии догонялки, в которые они играли в приюте. Норман всегда и всех ловил. Рей смотрит по сторонам, анализирует обстановку и кивает в сторону Южного коридора. У них есть план действий, главное — устранить как можно больше врагов до того, как те успеют вызвать подкрепление. Что-то Рею подсказывает, что командир этой шайки еще доставит им проблем. Они с Лукасом ждут Мистера в ранее оговоренном месте встречи, просчитывая вероятные комбинации врага. Юго без особых проблем уничтожает четвертого противника. Остается ровно половина. Громкие звуки выстрелов эхом отдаются в коридорах, когда Юго на всех парах заворачивает из-за угла; пуля пролетает в сантиметре от его головы, врезаясь в стену бункера. Рей около секунды пялится на отверстие в бетонной кладке. Лукас выныривает из-за поворота, начиная отстреливаться; Рей вспоминает устройство бункера и подает им знак, призывая бежать в сторону западного выхода; Лукас, кажется, понимает его план и машет Юго рукой. Рей разворачивается, прибавляя шагу и слыша, как Мистер и Лукас начинают бежать в другую сторону. Все по плану, все, как Рей рассчитывал. Скорее всего их решат окружить. Противников осталось четверо, а значит для них сейчас возможно только три построения: два спереди и два сзади, три спереди и один за спинами или наоборот — три за спинами и один с лица. Второй вариант менее вероятен, учитывая, что на подмогу прошлой жертве навряд ли отправили только одного человека. Таким образом остается два варианта — либо впереди один человек, либо два. С этим-то Рей сумеет справиться. Поэтому Рей бежит со всех ног — если он успеет опередить врага на позиции, то сможет оказаться за их спинами и снять как минимум одного человека, таким образом прорывая кольцо и уменьшая их численность. Или, если они его опередят, то он сможет затаиться за поворотом и снять тех, что со спины, когда они будут гнаться за Юго и Лукасом. Главное — успеть. Успеть до того, как кого-то из этих придурков успеют ранить. Два поворота разделяют его от цели, когда совсем рядом он слышит звук выстрела — не такой громкий, как у их противника. Значит, стрелял Лукас или Юго — на их пистолетах, в отличие от вражеских пушек, стоят глушители. Рей осторожно выглядывает из-за угла и видит Лукаса с Юго, сворачивающих в следующий коридор. Рей усмехается, смотря на валяющегося на полу человека с простреленной головой. Наверное, не такая реакция должна быть у детей, видящих подобную смерть. Должно быть, не так реагирует человек, когда прямо перед ними мозги такого же человека растекаются по полу. Люди бы, наверное, думали, какой же это кошмар. Рей думает, что осталось три. Рация вновь начинает трещать. «Коллинс, Беркли!» Два преследователя сворачивают в разные стороны, и Рей понимает — повторное окружение. Один из людей бежит прямо к нему, и Рей до белых костяшек сжимает приклад. И отсчитывает шаги до тех пор, пока враг не нырнет в проем прямо напротив Рея. Стрелять в спину, конечно, подло, но нападать, убивать и ранить детей — это куда подлее, поэтому Рей не колеблется, когда человек в маске поворачивается к нему спиной. Рей целится и стреляет, как стрелял по зверью на охоте и по демонам на вылазках — с уверенностью и решимостью, отсчитывая выдохи и секунды. Пуля прошивает голову насквозь, а Рей думает: «Осталось два» Один из них — лидер — нападет со спины. Другой сейчас оббежит ребят и откроет огонь с лица. Рей делает быстрый перекат, перепрыгивает через тело и несется по узкому коридору; в таком месте Лукасу и Юго будет негде укрыться, а значит они станут слишком легкой мишенью — Рей должен устранить второго окружающего, чтобы расчистить путь ребятам. В таком случае у них получится организовать засаду и прикончить главаря. Только как устранить второго? Единственный вариант — это сыграть на элементе неожиданности. Вряд ли в разгар погони его выстрел услышали, а значит и противник полагает, что из туннеля появится союзник. В таком случае все дело в быстроте реакции. Рей бежит вперед и искренне надеется, что его не прибьют свои же. Рей, кажется, никогда не бегал так быстро. Он выныривает раньше предполагаемого срока и видит впереди Юго, придерживающего Лукаса за талию; они выглядят просто ужасно паршиво, но Рей и сам не лучше. Нужно ли ему выдать свое присутствие? Позади ребят слышны выстрелы, и Рей даже на таком расстоянии видит, как пуля прошивает Лукасу правое плечо. Рей сжимает винтовку. И кричит: — Сюда! Юго и Лукас замечают его и прибавляют шагу; выстрелы за их спинами прекращаются, и Рей выныривает из-за поворота, прикрывая отступление взрослых и направляя дуло винтовки в противоположный проем, откуда должен появиться еще один враг. Юго и Лукас пробегают за его спиной и останавливаются, держась за стену и друг за друга. — Где третий? — Я его устранил. Остался главный и еще один должен был выйти из того прохода, но, видимо, задержался. Я не слышал по рации команду о смене построения, так что понятия не имею, где он. Видимо, я ошибся, предполагая их маневр. Юго кивает, помогая Лукасу присесть; кровь тонкой струйкой течет по его груди, но Лукас только мотает головой. — Жить буду. — Да куда же ты денешься. Рей делает несколько шагов в сторону туннеля, из которого он сам вышел несколько минут назад. Какова вероятность того, что второй услышал выстрел и сменил план действий? Хотя, к черту вероятность. Отсюда всего лишь три пути — тот, по которому пришел сам Рей, тот, где прячется главарь и тот, откуда должен был появиться второй. Таким образом есть несколько вариантов развития событий. Первый вариант заключается в том, что второй вернулся к главному, но этот вариант Рей откидывает моментально — они бы уже напали, зная, что у них физическое преимущество над врагом — Лукас ранен, оба мужчины измотаны и у них кончаются патроны. Остается два варианта — либо второй притаился где-то в том туннеле, пологая, что Лукас и Юго, скрываясь от погони, побегут туда, не видя угрозы, или он собирается напасть со спины. В кармане Рея трещит рация и осознание мгновенно обрушивается на Рея с головой. Одновременная атака. «Давай» И громкие выстрелы прорезают воздух — второй все же нападает на них со спины, и Рей едва ли успевает развернуться, стреляя поверх головы Юго в темную фигуру, стоящую в нескольких шагах от поворота, и попадая противнику, какая удача, прямо в шею. Левый бок обжигает болью, но Рей даже не успевает отреагировать, потому что уже через секунду Юго всем своим весом прижимает его к полу. Над их головами гремит взрыв, от которого у Рея закладывает уши. Стены рушатся. Тяжелые блоки падают с потолка, угрожая похоронить их заживо в этом переплетении тайных ходов; Рей, кажется, вырубается на пару мгновений от грохота и боли, сковавшей все его тело. Перед глазами нещадно плывет и пыль забивается в нос, заполняя легкие. Противогаз слетает с головы; битое стекло линз царапает лоб, распарывая кожу. Чьи-то руки с силой пихают его в сторону. Рей чувствует мощный удар спиной о стену и, не успевая сориентироваться, сильно прикладывается головой о камни и железные балки. Темнота раскрывает свою уродливую пасть, поглощая мир вокруг. Все замолкает. Рей чувствует, как что-то теплое стекает по его голове, а когда у него, наконец, получается открыть глаза, то единственное, что он видит — эта пушка, направленная в его лоб. Рей косит взгляд, оценивая обстановку. Мозг совершенно не хочет работать, но Рей все же может примерно осознать случившееся. Их решили подорвать, а второй был просто приманкой, на которую они должны были отвлечься. Вот только отвлекся на нее только Рей, в то время как Юго и Лукас, очевидно, заметили брошенную гранату. И прикрыли его собой, спасая от удара и падающих камней. Под завалами в нескольких сантиметрах от себя Рей видит черные волосы с белыми прядями. И кровь, стремительно растекающуюся лужицей по пыльному полу. Комок встает поперек горла. Этого не может быть. Просто не может. — Вы всего лишь скот, — говорит человек, прижимая дуло пистолета к виску парня. А Рей только смотрит на завал и перед его глазами — усмешка Юго и сонный Лукас, целующий того в висок. И в голове набатом: «Любить не плохо» «В этом нет твоей вины» «Ты сделал все, что мог» «Ты ведь не позволишь навредить своей семье?» И сквозь шум старых фраз, словно отпечаток на подкорке сознания, словно яркими, алыми буквами по обратной стороне запястий: «Рей спасает нашу семью. Они с Лукасом и Юго скоро нас догонят» Рей чувствует металл на своем виске и видит усмешку на чужих губах. Рей думает о спичках, каблуках, рыжем солнце, семье и улыбке Нормана. А потом гремит выстрел и Рей закрывает глаза. И распахивает их через секунду, когда чужая теплая кровь пачкает его одежду и лицо; Юго матерится сквозь плотно стиснутые зубы и вылезает из-под каменных блоков, по собачьи отряхиваясь и морщась от прострелившей тело боли. Лукас фыркает и стирает с лица пыль. Рей думает, что он, черт возьми, обожает этих двоих. А еще, что эти бронежилеты просто потрясающие, как не посмотри. — Рей, ты как? — Я жив. Вы целы? — Относительно. Взрыв был не такой сильный, как мы предполагали — видимо, они все же не хотели замуровать себя живьем. Правда их это не спасло, — улыбается Лукас, опираясь на стену и поднимаясь на ноги. Юго пинает тело главаря по лицу, но Рей ничего не имеет против. Они буквально падают в первую попавшуюся комнату; Лукас шипит, расстегивая бронежилет и оттягивая воротник рубашки — его плечо практически полностью пропиталась кровью, но он все равно через силу кивает и говорит: — Порядок. «Да ни хрена подобного», — думает Рей. Да нихрена это не порядок. Кровь вообще не может быть признаком порядка. Ни в какой ебаной вселенной. — Сквозное? — Да, повезло. Ничего жизненно важного не задето. По бедру прошло касательным, но терпимо. Жить буду, если обработаем и уберемся отсюда как можно скорее. «Ничего жизненно важного» — отдается у Рея в голове автоматной очередью. Да в них все — жизненно важное. В Лукасе, Юго, Эмме, детях из приюта и охотничьих угодий. В них все важное, необходимое, и каждая царапина на их коленях и ладонях сейчас Рею кажется смертельной опасностью. Возможно, он тоже становится параноиком, но его, наверное, можно понять, учитывая обстоятельства, глаза-льдинки и петлю на бледной шее. Рея трясет и тело почему-то наливается свинцом. Рей облокачивается на ближайшую стену, стараясь унять тошноту и победить сильное головокружение. Перед глазами летают мушки и алые пятна, а призрачный Норман что-то громко кричит, но Рей его не слышит, потому что вокруг одна лишь пустота и жар, плавящий кости. — Как ты, Юго? — Я в порядке, у них хорошие броники. Остались только синяки и, возможно, сломано несколько ребер, но жить буду. Рей сжимает зубы и в глазах мутнеет окончательно; во рту мгновенно пересыхает и Рей чувствует какой-то странный и непривычный металлический привкус на кончике языка. Горло першит и Рей практически захлебывается кашлем, прикрывая ладонью рот. И чувствует, как что-то стекает вниз по руке. Рей давится, задерживает дыхание и смотрит на свою ладонь, покрытую кровью. На этот раз не фантомной. На этот раз — его. В ушах звенит, а перед глазами реальность троится и мешается с красными всполохами на изнанке век. Ватные ноги отказываются его держать, и Рей сползает вниз, стараюсь уцепиться свободной рукой за гладкую стену. Кажется, Юго ловит его. Кажется, Рей стонет в этот момент, но он не уверен в этом. Он больше ни в чем не уверен. — Блять! — Рычит Юго, перетаскивая и аккуратно приваливая Рея у другой стены; Лукас, кажется, срезает с него рубашку и тоже кричит что-то нецензурное, но Рей уже едва ли понимает происходящее — боль в левом боку поглощает его целиком и полностью, и последняя внятная мысль в голове Рея, это какое-то тусклое: «Попали» — Черт, пуля еще внутри. Придется доставать. — Дотащим до медблока? — Нет, будем так. Пацан, не смей вырубаться, слышишь? Не смей засыпать! Рей старается. Правда старается, но жидкий металл в венах крутит острыми ножами, распарывая все тело острыми лезвиями. Он слышит гулкие шаги, мат и чувствует холодную руку на лбу. — Держись, Рей. Да куда же он денется, на самом-то деле. Он же обещал. Ему что-то суют в рот, и, признаться, Рей совершенно не хочет знать, что именно; он только плотно сжимает зубами деревянную поверхность, пока кто-то прижимает его плечи к полу. Что-то тяжелое мешает шевелить ногами. — Сейчас будет больно. Если бы у Рея были силы, то он бы, наверное, усмехнулся, но Рея хватает только на то, чтобы сильнее сжать в пальцах чью-то ладонь. — Давай, я его держу. А потом боль поглощает мир. Рей кричит — громко, оглушительно, до треска в зубах сжимая деревянную поверхность, пока Юго пинцетом проникает в рану, стараясь извлечь из тела убийственную сталь. Рей выгибается, дергается в чужих руках, скулит и бьется лопатками, в мясо стирая спину о шершавый пол. Каленое железо разрывает вены. Жар охватывает тело, крутя и ломая кости, измельчая в труху суставы и натягивая до предела мышцы. Рвя сухожилия. Выворачивая шею. Эта боль проникает везде, в голове туман, и единственное, что Рей видит перед глазами — светлое пятно с кровавым узором цветков на ослепительной белизне. А потом почти все пропадает. Сливается в единую какофонию, и Рей больше не понимает, где кончается его тело и начинается боль. Эта агония не имеет конца, она циклична, и из-за пелены перед глазами Рей не может разглядеть ровным счетом ничего. Он не видит кричащего Юго, напуганного Лукаса и извлеченной пули. Не чувствует, как ему зашивают рану, не слышит их голосов. Потому что перед ним — Норман с протянутой рукой и грустной улыбкой на губах. Такой, каким он был два года назад — растрепанный, невысокий, с забавно вьющейся прядью. Почти живой, почти реальный — Рей чувствует его касание на своем лбу, когда этот Норман тянет к нему ладонь. Рей тянет руку в ответ, но, когда до цели остается всего несколько сантиметров, он останавливается, замерев. Потому что в глазах этого Нормана слезы, а Норман, которого Рей знал — никогда не плакал просто так. Это словно тающие льдинки — соленая влага капает с его подбородка, обжигая руки Рея опасной кислотой. Рей смотрит ему в глаза и, наконец, понимает. И вспоминает небо над приютом, чьи-то рыжие волосы, чьи-то громкие слова и какие-то обещания. Вспоминает кровь на пальцах и багряные цветы. Вспоминает убийственный мороз января, звук каблуков, пистолеты, жидкое золото и решимость изумрудного цвета. Блики на изнанке век. Две пустые кружки чая годовалой давности. — Ты ведь еще их не спас. И ты дал Эмме обещание. Она будет плакать, если ты не вернешься. — Я знаю. Я вернусь, просто… «Дай мне пару секунд» Норман гладит его по голове, зарывается пальцами в волосы и молчит. Рей закрывает глаза и шепчет: — Я не умру. Мир обрушивается на него чужими ругательствами и болью в боку; Рей жмурится, когда ему в глаза попадает пыль. Юго смотрит на него расширенными зрачками и выдыхает: — Жив. Глаза болят, но Рей все равно смотрит; голубое небо над их головами искрится светом нового дня. Над ними горит рассвет. Юго, оказывается, несет его на руках. Рей чувствует неловкость и порывается встать, но Юго шипит на него в ответ, приказывая перестать брыкаться. — Мы скоро будем на месте, мелочь, так что не возись. И без того паршиво. Лукас вздыхает и легонько дает Юго подзатыльник. — Мы рады, что ты жив, Рей. Юго всю дорогу причитал и переживал за тебя. — Сам-то уже спланировал, как будешь перед детьми оправдываться, если он в себя не придет. Слышишь, Рэй? Он Эмме уже целую речь составил. — Ты тоже. И на душе почему-то становится так легко, словно это не его едва живого тащат на руках еще менее живые Юго с Лукасом. — Что произошло? — Ты отключился, когда Юго тебя зашивал. Ты продержался очень достойно, — хвалит его Лукас, — мы забрали все необходимое и подорвали базу. Теперь мы в безопасности. Думаю, дойдем до наших минут через десять. Рей расслабленно выдыхает, утыкаясь носом в шею Юго. Они живы и сравнительно целы. И они идут домой. От Юго пахнет пылью, кровью, потом, спиртом и душистым табаком. — Мне бы тоже не помешало придумать Эмме объяснительную речь. Мелкие меня добьют. — Ты уж постарайся. Раз выжил, то готовься огрести. Рей бы, наверное, посмеялся, но боль в боку не дает даже дышать полной грудью. — Мы вкололи обезболивающего, так что наслаждайся, пока можешь. — Преследователей точно нет? — Все чисто. — Эмма меня добьет. — Точно. Лукас смеется, проводя рукой по волосам — Рей замечает, что он идет практически без верха с перемотанной бинтами грудью. — Как ваше плечо? — Ну, оно правое, так что сойдет. Было бы паршиво, если бы мне отстрелили вторую руку, — как-то на удивление легко говорит Лукас, — на самом деле, то, что мы живы — это чудо. — Я надеюсь, что подобную фразу вы не включали в объяснение для Эммы. Юго смеется, прикрыв глаза. — Поверь, он сделал это. — Господи, вам ужасно повезло, что я жив, потому что ваша речь была бы отвратительна. Ему не успевают ответить — откуда-то из кустов слышится громкий шорох и буквально через секунду к ним подлетает рыжее пятно. Эмма выглядит счастливой и напуганной одновременно, когда ее взгляд скользит по Лукасу с Юго и останавливается на неподвижном брюнете. Ее большие глаза наполняются слезами, и она стремительно бросается вперед, крепко цепляясь и обхватывая Рея руками за шею. Юго осторожно выпускает его из рук, и Рей едва не ударяется о землю от накатившей слабости, но Эмма крепко держит его, не давая упасть. Она говорит — много, сбиваясь и стирая слезы с щек, но еще толком не пришедший в себя Рей слышит только «взрыв», «дым», и «не вернетесь», пока Эмма откровенно ревет на его плече. За спиной Эммы из кустов появляются другие дети; у них у всех без исключения влажные глаза и до смешного красные носы. Рею требуется минута, чтобы понять — это слезы облегчения и счастья. Рей, игнорируя боль в боку, обнимает Эмму покрепче. Оправдания и разговоры можно оставить на потом.

***

Правда потом на разговоры у них не остается ни сил, ни времени, потому что Крису становится хуже и Рею, если честно, тоже, но он старается не показывать собственного дискомфорта, крепче сжимая зубы и все чаще опираясь на Юго или Лукаса, которые тоже выглядят не слишком здорово. У Лукаса, как минимум, жар и рана, кажется, начинает воспаляться, да и у Рея, если подумать, тоже, но они все упрямо отнекиваются от помощи, отдавая медикаменты Крису. Потому что ему, очевидно, нужнее. А потом они попадают в Райское укрытие, и это похоже на какую-то сказку, потому что вокруг них, наконец-то, другие люди, которые не нуждаются в срочном спасении и не стремятся пустить им пулю в лоб. Сраное блаженство. Их распределяют по комнатам, а Криса, Юго и Лукаса отправляют в отдельную палату, и Рей уже готов был вздохнуть с облегчением, но, конечно, все для него не могло сложиться так легко и просто. — Босс хочет встретиться с вами двумя. Рей почти ненавидит Минерву в этот момент. Ну конечно, словно могло быть иначе. Пока они идут к двери, Эмма раз двадцать спрашивает про его самочувствие и еще пять раз предлагает сходить самой, но Рей только отмахивается, кутаясь в шарф и засовывая руки в карманы куртки. Кофта Нормана осталась в бункере, которого больше нет. Фотокарточка, пропитанная кровью, потерялась там же. Рей думает попросить одну у Эммы. Рей знает — она хранит их с не меньшим усердием, а еще он знает, что ему все равно не хватит духу их забрать. Возможно, так даже лучше. Как говорил Юго — больно будет всегда, так может Рею стоит перестать усугублять собственное положение? Все равно лучше от его душевных метаний никому не станет. И не нужны Рею никакие фотографии, в его идеальной памяти все хранится куда надежнее. Рей не может ничего забыть. Даже если чертовски этого желает. Потому что улыбки Нормана выжжены у него на изнанке век с ярко-красными цветами. Потому что его касания, его волосы — это все фантомно ощущается на кончиках пальцев. И глаза-льдинки звездным пеплом искрятся на задворках памяти. Эмма толкает дверь в кабинет Минервы и замирает, сделав два шага за порог; Рей проходит следом и закрывает замок, оборачиваясь. Мир рушится в который раз за эту вечность. Все вокруг лишь проекция умирающего мозга. На самом деле он умер в бункере, вообще все они умерли в бункере, и теперь попали в рай. Это бы многое объяснило. Например, живого Нормана, расставившего в стороны руки и улыбающегося, как Рей и помнит, нежно и легко. — Рад видеть вас в Райской обители. — Норман? Это правда ты? — Хрипит Эмма. Рей, кажется, хрипит тоже, но слов не получается, как бы он не пытался. — Я скучал по вам, — говорит Норман, наклоняя голову, — Эмма, Рей. Эмма налетает на него, едва ли не сбивая с ног, а вокруг Рея словно воцаряется вакуум — он смотрит на свои дрожащие руки и пытается не скулить. Это все сон. Просто сон. Это нереально. Сейчас Рей проснется и все исчезнет — и это место, и эти люди, и Норман, смеющийся и обнимающий Эмму — все растворится в воздухе, сгорит в рассветных лучах восходящего солнца. — Рей? А что Рей? Рей думает, насколько он поехал. Насколько все они поехали, раз видят живого Нормана прямо перед собой. Рей приваливается к стене; челка закрывает его лицо и Рей этому рад, потому что так есть хоть какая-то надежда, что этот Норман не увидит его слез. Но он, конечно же, видит; отлепляет Эмму и глазами спрашивает у нее ответ, но та лишь кусает губы, кивая головой и улыбаясь беззаботно и счастливо. И тащит его к Рею, цепляя последнего за руку и втягивая их в групповые объятия. И реальность бьет Рея под дых острой болью в боку и осязаемыми холодными руками. И его прорывает. Слезы, предательские, постыдные слезы капают по щекам; Рей прячет лицо в складках чужого белого пиджака и цепляется пальцами за идеально отглаженную рубашку. И всхлипывает — чересчур громко и неожиданно даже для самого себя, непозволительно, просто непозволительно громко втягивая носом воздух. — Больше… больше не смей умирать, тупой Норман. — Хорошо, тупой Рей, — смеется Норман в ответ, усиливая хватку и ненароком задевая воспаленную рану, из-за чего Рей болезненно морщится и против воли шипит, — Рей? Ты в порядке? Нет. Нет, он нихрена не в порядке, потому что перед ним живой и здоровый Норман, которого можно обнять и который волнуется о его здоровье. Рей думает, что этот мир сломан, что где-то во вселенной что-то радикально пошло не так, и что, Господи боже, он никогда не был так рад тому, что этот мир настолько бракован. У Рея немного плывет в глазах, но он и сам не знает — из-за боли это или из-за слез. Норман отстраняется, смотрит странным взглядом, а потом резко дергает рубашку Рея вверх, оголяя живот, перемотанный толстым слоем бинтов. Рей разочарованно выдыхает — бинты на левом боку пропитались кровью; видимо рана опять открылась. Норман удивленно охает, переводя взгляд с раны на Рея и обратно. И, Господи, какое же в этот момент у него глупое лицо. — Рей, что произошло? А что произошло? Он убил двух человек, чтобы спасти двух других идиотов. Бывает, что сказать. И если понадобится он убьет еще, потому что ради Эммы, Юго, Лукаса, Дона, Гильды и Нормана ему не жалко — ни чужой жизни, ни своей собственной. Что из-за него, из-за такого глупого и умного Нормана у него в голове сплошной хаос, но как все это сказать и объяснить Рей не знает. А потому и говорит: — Ты произошел. Рею кажется, что это все объясняет. Рею кажется, что это все элементарно, но Норман, настойчиво укладывающий его на диван в кабинете явно его слов не понимает. Норман смотрит на Эмму, с бледным лицом порывающуюся ни то бросится на помощь Рею, ни то — Норману, и своей привычной спокойной интонацией говорит: — Да уж, не так я представлял себе нашу встречу. Ты умеешь удивить, Рей. Эмма, сбегай, пожалуйста, в медицинский блок и позови кого-нибудь из персонала. Эмма быстро кивает и выбегает из зала, а Рей ругает себя последними словами, потому что не так Эмма с Норманом должны были встретиться спустя столько времени. А Норману словно все равно, он аккуратно стягивает с него теплый шарф, и Рею почему-то становится как-то неожиданно смешно от всего происходящего вокруг. Рей всегда думал, что жизнь — циклична, но никогда не старался применить эту теорию по отношению к себе, потому что не видел в своем существовании никаких отправных точек. А сейчас — видит. Его жизнь, вся его жизнь — это просто круговой повтор одних и тех же пунктов, и все, что меняется — это отношение Рея к ним. От Нормана и до Нормана, от холодных пальцев и до мягких улыбок. От детской дружбы до того, что у Рея в голове последние два года. Перед глазами мерцают пепельные волосы, и когда Норман наклоняется, чтобы помочь Рею сесть поудобнее, но Рей только притягивает его ближе за воротник ослепительной рубашки. Этот Норман так похож на Нормана из его головы и памяти, что хвататься за него практически жизненно необходимо. Потому что если он, Рей, отпустит, то Норман снова испарится в воздухе, опаляя кожу холодным ветром. И поэтому Рей хватает его. Дергает за пиджак, ерошит волосы, но этот Норман только смотрит и улыбается, даже не собираясь исчезать. И в груди почему-то становится еще больнее. И молчать не получается. — Я тебя люблю, Норман, — выдавливает из себя Рей, утыкаясь лбом в чужое плечо. Его едва ли не знобит, руки предательски трясутся, сжимая светлую ткань рубашки, а дышать выходит только через раз. Рей списывает все на жар и рану, из-за которых у него начинается бред. Рей знает, что это ни черта не так. Норман, как не странно, его слышит — смотрит своими глазами-льдинками, проводит пятерней по тёмным торчащими волосам, выдыхает — громко, устало и самую малость счастливо. Словно он ждал. Словно знал, что Рей это скажет, хотя теперь Рей практически уверен, что он знал. Это ведь Норман, он наверняка догадывался, или давно уже догадался. Это ведь так заметно, на самом-то деле. Ночью, когда звезды горят особенно ярко, днем, когда Эмма просит сыграть в догонялки, осенью, когда простуду подхватить проще простого, всегда, когда они находятся где-то рядом друг с другом. Норман обжигает дыханием его шею, и Рей чувствует, как мурашки бегут вдоль позвоночника, пока чужие руки прижимают его ближе. От его пиджака пахнет лавандой, металлом и самую малость — паленой травой. Руки у Нормана — все еще ужасно ледяные — залезают под куртку и обвивают грудь, стараясь не задеть бинты, пока сам Рей зарывается носом в чужие волосы. — Я тебя тоже люблю, Рей, — говорит Норман, и удавка чужих слов перекрывает последний воздух, пока Норман смотрит ему в глаза, улыбаясь так знакомо и легко — я вас обоих очень-очень сильно люблю. И петля на шее Рея затягивается окончательно.