Совсем другая история

Звонок в дверь настойчивый и долгий. Бреду, слепо втыкаясь в стены. Коридор все не заканчивается, ускоряю шаг, почти бегу. Замок не поддается под пальцами, скользит, своевольничает, словно живой. Кручу в разные стороны, дергаю, налегаю плечом. Дверь распахивается неожиданно. И неожиданно, что за ней Эля. Её волосы окружены сиянием в свете лестничной лампы. — Ждал? Да. Я сказал «неожиданно»? Соврал. Я ждал. Постоянно. Не переставал ждать. Каждый день и каждую ночь. Солнечная девочка моя, как же я скучал. Жарко, не хватает воздуха, стена под моей рукой истончается и тает, и я начинаю падение, успевая только сказать в ослепительную белизну: «Всегда». Сон. Я забыл, что Эля не придет. Сон. И я забыл, что сам теперь не подойду к двери. Правой рукой нащупываю подлокотник инвалидного кресла рядом с кроватью — под ладонью привычная шершавая пластмасса. Моя реальность. На часах восемь утра, три часа сна — уже неплохо. За окном серое небо. По стеклу медленно ползут капли, дождь всё идет. Снаружи и внутри. Закрываю глаза. Солнце, теплый песок, синь моря, смех, брызги взлетают брильянтами. И глаза напротив ярче и дороже всех бриллиантов мира. Курортный роман, что может быть банальнее? Только писать стихи о нём. Все корабли сожгли, традиций не нарушив. Необитаем остров оказался. Одностишие: нестандартная поэзия, предупреждений нет, рейтинг «для всех». Читать не будут. Дз-з-з-зы-ы-ынь! Не до конца проснувшийся мозг откликается глупой надеждой — а вдруг! — и тут же откат: после звонка скрежет ключа в замке. Это мама. Она звонит, предупреждая, но никогда не дожидается, пока доберусь до двери, открывает сама. — Как ты? Не разбудила? — голос преувеличенно бодрый, таким же она говорила со мной в детстве, когда болел. Не заглядывая в комнату, мама проходит на кухню. — Нет, всё нормально, я не спал! Для того чтобы сесть, натянуть футболку и домашние штаны, и перебраться с кровати на кресло, требуется не так уж много времени. Минут через пять я на кухне. — Значит так, — мама деловито раскладывает контейнеры и продукты на полках холодильника, оставляя верхние пустыми. — Борщ в большом, пюре и котлеты в том, что с синей крышкой, витаминный салат сегодня съешь, не надо ему лежать. Ты когда готовил нормальную еду в последний раз? Хочешь испортить желудок? Кашу сейчас сварю и побегу. — Ну какая каша? — спрашиваю, зная, что всё равно сварит. Засовываю капсулу в кофеварку, подставляю кружку. Хочется курить, но потерплю, выслушивать сейчас лекцию о здоровом образе жизни не в силах. — Что говорит Михаил Антонович? — Мама верит, что Михаил Антонович, чудо-массажист, приходящий два раза в неделю, обязательно поставит меня на ноги. Блажен, кто верует. — Что положительная динамика есть, после операции станет яснее, — привычно выдаю я полуложь. — Ты занимаешься? — мама оборачивается от плиты, смотрит пристально. Наш диалог не меняется: роли выучены, интонации и взгляды отточены. — Конечно. — А лекарства не пропускаешь? — Конечно. Я их вообще не принимаю. Они не совместимы с алкоголем. И мозг от них мутнеет, уж лучше бессонница и боль. Да и не так уже сильно. Терпеть можно. — Может, ты все же пока к нам?.. Ну да, и забота вырастет пропорционально с контролем, и прощай курево с бухлом. — Нет, мам, мы обсуждали. У меня всё отлично, я справляюсь. Честно, ну посмотри на меня, — растягиваю губы в жизнерадостной улыбке, отыгрывая ритуал стандартных вопросов и ответов до конца, и добавляю импровизацией: — Я взрослый мужик, ко мне девушки ходят, между прочим. Про то, что эти девушки — в единственном числе и проститутка, благоразумно молчу. Вызвонил, когда накатило хоть в петлю. Даже не ради секса, а чтобы кто-то живой рядом. Хотя и от секса не отказался, не все же дрочить. Конечно, я бы нашел кого-нибудь, кто даст и бесплатно. Чего-чего, а жалостливых баб на Руси хватает. Особенно, если поискать среди приехавших в столицу провинциалок: нашлась бы добрая душа, решившая скрасить будни инвалида с отдельной квартирой. Но нет — одному проще. Одному легче. Я и друзьям почти не звоню, беру иногда трубку, пробегаю взглядом контакты. И не звоню. Не хочу никого видеть, ни с кем говорить. Да всё у меня нормально, я действительно справляюсь. Технические переводы приносят небольшой, но неплохой доход — уж точно достаточный для оплаты коммуналки и жратвы, еще остается, чтобы откладывать на черный день. Ведь всегда есть куда падать, как бы ни казалось, что ты на дне. И что мне вообще надо-то по большому счету? Продукты заказываются на дом, курево и алкоголь мне обеспечивает пацан снизу — ему уже есть восемнадцать, так что никаких проблем. И мне хорошо, и он не в накладе. Думаю, если я его попрошу, он и покрепче что достанет. Но я не прошу. — Что же тебя эти девушки покормить нормально не могут? В вопросе просьба: «Расскажи о ней» — но я предпочитаю сделать вид, что не понимаю. С Элей родителей не знакомил, и слава богу, но мама наверняка догадывалась, что я с кем-то встречаюсь. И сейчас ждёт подтверждения: да, есть, да, не бросила, да, любви ничто не помеха, да, я счастлив, насколько возможно. Но на такую ложь меня не хватит. Вообще зря ляпнул про «ходят»: она же запомнит, потом каждый раз будет искать следы и расспрашивать. А я вряд ли повторю проститутку — после уж слишком противно от себя самого, беспомощность унижает, размазывает в грязь, как и жалость с оттенком брезгливости в чужих глазах. Брезгливость от шлюхи, сдохнуть со смеху. Нет, нахрен. Если только совсем не накроет. — Я не собака, чтоб меня кормить, — огрызаюсь в сторону. — Ты же знаешь, не люблю, когда кто-то чужой… — Знаю-знаю, — мама сразу же сдает позиции, почувствовав недовольство в голосе. Не хочет раздражать, боится срыва. Начиталась в интернете, что едва ли не каждый второй, севший в кресло после больницы, пытается самоубиться. Сам читал. И про потерю сна, аппетита, интереса к окружающему миру. Что стремятся закрыться от всех, могут агрессивно реагировать на любое проявление внимания. Это нормально — утверждают в сети. Бесит. Это нихрена не нормально. Но я справлюсь сам. Рано или поздно. Когда перестану ждать и видеть во сне, как… Мама треплет мне волосы, они падают на глаза, стричься пора. Убирает пряди и целует в лоб, я не отстраняюсь. Ставит передо мной тарелку с овсяной кашей. — Так, я на работу, в пятницу с отцом зайдем. Договорились? У меня есть выбор? Не обижать же маму, верно? И так-то она с трудом согласилась на раз в неделю, будь её воля, заходила бы каждый день. Я понимаю: она беспокоится, переживает, хочет помочь. — Договорились. Когда за мамой закрывается дверь, я возвращаюсь на кухню, курю и долго смотрю на успевшую покрыться мутной корочкой овсянку, такую же серую, как и начинающийся день за окном. Пепел падает на край тарелки. Бытовая зарисовка: мини, джен, повседневность. Предупреждения, рейтинг… да какая разница. Читать не будут. Есть три варианта: лечь дальше спать, хотя бы попытаться, доделать перевод, там немного осталось, или… Или. Я достаю из шкафчика под мойкой початую бутылку виски. Зря, что ли, держался вчера, чтобы сегодня мама не учуяла перегара? Ну и что, что утро, ну и что, что под кашу? Мне всё равно какое время суток. Зачем я вру матери про положительную динамику? Из жалости к ней или к самому себе? Зачем мне ноги, если не к кому идти. Но не рассказывать же. Когда не можешь говорить откровенно, остается молчать. Или придумывать всякую чушь. Выйти, что ли, в инет? — туда-то я могу выходить с легкостью, не то, что на улицу. Сочинить очередную слезно-дрочибельную историйку, и чтобы рейтинг повыше, а жанров и предупреждений побольше. Еще одна вредная привычка — графоманство. Ну и еще плюс доп. источник дохода: как ни странно, находятся те, кто, прочитав мои бредни, перечисляют сто, пятьсот, а иногда и больше, мне на «кофе и сигареты». Удивительно, но греет, чего скрывать. Насчет издательств, публикаций и писательской славы я не обманываюсь — пишу средне, но, главное, есть возможность за придуманными чувствами забыть свои. Заменить их чужими. Нарисовать ту любовь, в которую так хочется верить. Не ври себе, не прячь голову под одеяло, не думай, что в душной темноте ты скроешься от настоящего в выдуманный мирок. Вокруг не сказка, приятель. И я не принц, не разбойник, не маг с волшебной палочкой наизготове и даже не заезжий коммивояжер в заснеженном городке. Я — никто. И не потому, что ног, считай, нет. Потому что души нет. Она осталась… там. В той аварии. Разбилась и восстановлению не подлежит, как и машина. На дороге к любви, мечте, к чему? Интересно, если бы я доехал, сказал бы всё, что собирался, что бы было? Эля ушла бы от мужа? Тогда верил, что да, сейчас думаю, что нет. Ну, за дороги, что мы потеряли! Зачем я тогда выжил? Сейчас бы ни о чем не вспоминал, не гонял мыслями по замкнутому кругу. Любовь — это ловушка, из которой не можешь выбраться. Лучший друг на сегодня — и ныне, и присно, и во веки веков, — Джек Дэниелс. Он не подведет: рано или поздно окажет хоть немного местной анестезии для сердца. Болит ведь, сука, тянет. Вот она — настоящая боль. Кубики льда звякают обнадеживающе. Не с этой дозой, так со следующей станет легче, не сомневайся, пей! А я и не сомневаюсь. Тепло разливается по пищеводу. И становится легче — самообман, ну и пусть. Серая хмарь за окном постепенно светлеет. Я так и не стёр нашу переписку. В первые дни возвращался к ней с ненормальным упорством, перечитывая и пропуская сквозь себя. От самого начала, переполненного восторженно-идиотскими признаниями от меня, до конца с сочувственными заверениями «мне так жаль, но ты выкарабкаешься, ты сильный» от неё. И ставшая эпитафией наших отношений моя фраза: «Не надо мне писать». Жалость вместо любви убивает. Бросил Элю в ЧС везде, где мог. Обрезал все нити, закрыл все контакты. Кроме адреса — его не изменишь. Поставил точку. Только внутри точка упорно превращается в многоточие: может, ещё не всё, может, ещё… Что?! Открой новую пачку сигарет, плесни ещё виски, придумай очередную сказку. Глупую, бессмысленную сказку о ненужной любви. Сказочник — сам придумал, сам поверил. Макси. Жанры: романтика, флафф и фэнтази. Где ты, моя прекрасная фея? Не хочешь выйти из-за какого-нибудь угла? А, может, даркфик? Я хочу её крови, хочу, чтобы её сердце принадлежало только мне: сделать Y-образный разрез на грудине и вскрыть ребра, обнажая бордовый пульсирующий комок, аккуратно подлезть пальцами, ощутить, как он трепещет в ладони. Вырвать, поднести к лицу, вдыхая последние моменты жизни, прикоснуться губами к мягкой горячей плоти, попробовать на вкус любовь. Нет, не надо, не начинай даже. Сопливый гет, блядь! Где чудовище подыхает без красавицы, после того, как вонзило нож ей в грудь. Нет, нет, дружище, так не пойдет, ты же знаешь, никто не любит пустопорожние излияния, никто не захочет читать без хэппи, мать его, энда. Где же его только взять? Ну давай, напряги извилины, придумай уже что-то. Дз-з-з-зы-ы-ынь! Да нет, не может быть. Не может, не может, не… может? — сердце рвется наружу, я сжимаю зубы, чтобы не выскочило, и со всей возможной скоростью двигаюсь к двери. Мчусь практически, цепляя подлокотниками углы. Замок, сука, скользит, я еле дотягиваюсь до него, порог мешает подобраться ближе, а сердце бухает, бухает, уже прямо в мозгу, грозясь разорвать черепную коробку ко всем чертям. — Здрасьте! Холодом сверху вниз. И тебе не хворать. Сосед. Санёк, чьими заботами поддерживаются мои вредные привычки. Вроде я его не просил ни о чем на сегодня или забыл? — Ты чего не в школе, прости, в институте? — говорить сложно, сердце еще не вернулось на положенное место, застряло в горле комом. — А вы чего, уже с утра тогось?.. — он шмыгает носом. Тогось. Я уже давно тогось. — Можно я у вас посижу немного? — Прогуливаешь? — я отъезжаю, освобождая проход. — Не, не только, — он протискивается мимо, чуть не заезжая локтем мне по носу. — С батей… там… повздорили, короче. Отвернувшись, он еще раз шмыгает носом, и я понимаю, что это не из-за запаха алкоголя от меня. И замечаю то, что сперва упустил — на ногах у Санька домашние тапки, да и в футболке выходить из дома рановато. А ворот-то сзади порван по шву. Отца Санька я знаю: обычный мужик, дальнобойщик, правильный такой и простой, как три копейки. Но вроде не мудак. Что там с ними могло случиться с утра пораньше? Прикидываю варианты, пока мы перебираемся на кухню. — На наркоте попался? — озвучиваю первый. Санёк, забившись в уголок на табуретку, мотает головой. — Взял в кредит пару миллионов? Убил кого-то? — Мотания головой приобретают бо́льшую амплитуду. Ну и то хлеб, уже проще будет разруливать. — Ребенка кому заделал и жениться отказался? — Да если бы! — фыркает Санёк зло. — Ну, удиви меня, — предлагаю, пододвигая к нему стакан. Лёд уже растаял, и там больше воды, чем виски, но как успокоительно-расслабляющий приём пойдет. Санёк косится на стакан, на меня, снова на стакан, берет его, нюхает, жмурится и выпивает залпом, как водку, дышит открытым ртом. Я двигаю к нему кружку с остатками остывшего кофе, их он тоже опрокидывает в рот. — Г-гадость. В общем, он из рейса сегодня вернулся. А мать на сутках, понимаете? А у меня… Обычно-то я никого не вожу, понимаете? — я дважды киваю, ничего не понимая. — А тут… вчера в клубе. А куда идти-то? — Санёк вскидывает взгляд. Я опять киваю: тут понять просто — проблема поиска места для секса в юном возрасте извечна. — Ну и я думал, мы успеем, ну типа свалить пораньше. А мы проспали оба. И он нас застукал… как мы вместе… — Он прячет глаза в кружку. — Ну и Глебу он пинка под зад, даже одеться не дал, вещи за ним на лестницу выкинул… А мне сперва… ну-у… типа наорал. А потом… в общем, я и свалил. Он ща спать ляжет, я за телефоном хоть… — Глебу? — улавливаю я в этом потоке единственно важную информацию, и до меня наконец доходит. Санёк дергает плечом, кривит рот и съеживается в комок, упорно сверля взглядом дно безвинной кружки. Вот оно что, значит. — Я поговорю с… — имя никак не удается вспомнить, — с твоим отцом. Он отойдет и примет… ситуацию. Ты же его сын, и он тебя любит, — прописные истины всегда звучат отвратительно фальшиво, но особенно, когда в них не веришь. — Думаете? — Санёк отрывается от кружки, смотрит с сомнением. Надеюсь. Не знаю. Вряд ли. Но говорить это вслух точно не надо. — Конечно, — я улыбаюсь, старательно добавляя в голос убедительности. — Всё образуется, не дрейфь. Что-нибудь да придумаем. Какое мне дело до его проблем? Есть дело. Есть. Санёк хороший парень, и я хочу помочь. Впервые со времени аварии что-то из внешнего мира меня трогает. Унылый беспросветный гет вальсирующей походкой переходит в животрепещущий драматичный слэш. Не забудь поставить предупреждение. И Санёк в качестве главного героя гораздо предпочтительнее меня. Это уже совсем другая история, но в ней хэппи-энд может быть. Я постараюсь, чтобы был. У кого-то же он должен быть?