До встречи через тридцать лет

В Петербург Яков Петрович возвращался в прескверном расположении духа. Казалось бы, предаваться меланхолии нет причин. Дело сделано. Как он и обещал, Всадник исчез из Диканьки, дивчины тамошние в полной безопасности - по крайней мере, на ближайшие тридцать лет. А что до секрета бессмертия... Гуро вздохнул, потирая, словно разглаживая ладонями явно не нуждавшееся в этом лицо - посвежевшее, лишившиеся морщин. Право, даже интересно, что сказал бы граф Бенкендорф, узнай он про все тонкости столь желаемого им бессмертия. Согласился бы он убивать каждые тридцать лет по тринадцать человек? Ради блага Отечества, разумеется... Но узнать это возможности не представится. Двух Всадников Российская империя точно не выдержит. А граф... Почему-то верилось, что он не расстроится. Он сейчас, в этот самый момент наверняка уже и не помнит, куда и зачем отправился Яков Петрович. Рассеянностью своей невероятной Александр Христофорович пошел в батюшку, а уж про него-то на этот счет по всей стране анекдоты ходили. На почту, бывало, явится, а фамилию свою забудет. В гостях засидится до ночи, а сам верит, что уже дома, и на хозяина сердится, что тот так загостился... Александр Христофорович такой же точь-в-точь. Наверняка встретит расспросами о разрешенной им же поездке на воды. Так было уже в прошлый раз, когда Гуро из неудавшейся поездки за философским камнем вернулся. Ждал разноса, а встретили его улыбкой и словами: "Вот, другое дело, Яков Петрович, а то что за вид был - осунулись, побледнели, как так можно?" И сейчас вид у Якова Петровича цветущий - никакие воды так не взбодрят. Только верховые прогулки на природе, да еще двенадцать девичьих жизней. И еще одна - возвращенная и отнятая снова. Вот, видимо, в последней-то и было всё дело. Гуро подавил очередной вздох. Гоголь, Гоголь. Глупый мальчишка, несмышленый Темный, не ведающий своей силы, воскресший, а потому обреченный... Гуро был доволен, что не придется искать тринадцатого на месте - всё же, чудесные воскрешения в Диканьке были явлением редким, не лучше ли воспользоваться столичным продуктом? Вот только Гуро со всем опытом своей жизни, длящейся уже третье столетие, никак не мог предугадать, что самая легкая часть его плана окажется его роковым просчетом. Да, он видел томление, мальчишеский восторг в синих глазах, но когда, в какой момент всё это прокралось в него самого, как коварная болезнь? Разлилось по сердцу, по телу, туманя мысли и поселяя слабость в обычно твердой руке? Они не страдали, эти девушки, никто из них, уверял он себя. И Коленька... Николай Васильевич не будет страдать тоже. Один краткий миг, и всё... Но рука цепенела, и прибавленная кровь стыла в жилах при одной мысли о ране на груди Николая, о его остекленевшем взгляде. И даже Всадник, роковая вторая сущность не желал прийти на помощь со всей своей безжалостностью. Тогда, у колодца, трудно было придумать случай удобнее, так нет же - спас! И едва ли Гоголь был поражен больше его самого. Ведь он даже и предположить не мог того, что открылось Якову Петровичу в тот момент. Влюбился. Впервые за всё своё бессмертие. Какой пассаж! А господин бывший дознаватель мог бы и понять. Хотя бы потому, что остался жив, а вместо него в жертву пришлось принести эту несчастную влюбленную мавку. Чтобы Гоголь мог дышать, смотреть на Якова Петровича наивными своими глазами и в лицо говорить то, что говорить не смел никто и никогда. Что Гуро мерзавец, и он, Гоголь, не желает иметь ничего общего с таким человеком, как он... Можно ли было ожидать иного от взбалмошного мальчишки? Гуро поморщился, потирая виски. Конечно, даже и лучше, что их дороги разошлись, пусть теперь сам мучается со своими снами и видениями, прозябает в безвестности, отказавшись от блестящего будущего, предложенного Яковом Петровичем... Пусть досадует! Но почему-то сейчас досада глодала самого Гуро. Глупая, детская досада, словно он сделал что-то не так, оступился, забыл сказать одно слово... Одно только слово, которое, однако, могло бы изменить всё. Может быть, тогда не было бы так пусто в карете, и не выстукивала бы по полу раздраженную дробь любимая трость, и не ныло бы сердце, так, словно решило отболеть разом за все эти затянувшиеся века... И не звучали бы в нём эхом его собственные слова: "До встречи через тридцать лет, Николай Васильевич". Через тридцать лет... Чего в этом больше - насмешки или несбыточной надежды? Яков Петрович и сам этого не знает. Понятно лишь одно. Единственная мысль мучает сейчас болью помолодевшее, но раненое сердце. Яков Петрович отчаянно хотел бы провести следующие тридцать лет рядом с Николаем. И всё его бессмертие не стоило бы этого по земному короткого, но такого настоящего счастья.