Солнечный удар

Who ever loved, that loved not at first sight? Chr. Marlowe, Hero and Leander

«…кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы», — так писал Набоков, так было у Гумберта с его Лолитой, мой же язык не находил никаких препятствий. Не имя, а выдох без вдоха, тот самый, последний, с которым душа прощается с телом. Э. Ли. О. Бывают дни, а порой даже часы или мгновения, когда все в жизни переворачивается, а ты продолжаешь какое-то время двигаться по инерции, жить по-старому и не знаешь, что ничего уже не будет прежним. Никогда. Письмо профессора Перлмана с прилагавшейся к нему фотографией: утопающий в розово-белом цвету двухэтажный дом с французскими окнами и длинным балконом, приглашение погостить, — настигло меня среди клубов летней пыли и тополиного пуха, которые неутомимый ветер гонял по опустевшим дорожкам студенческого городка. Я обрадовался: до конца августа здесь, в Колумбии, было совершенно нечем заняться. Я хотел закончить книгу, но, конечно, делать это было куда приятней у обманчиво-ласковых вод Залива Поэтов, чем среди раскаленных от летнего зноя стен общежития. И цена была невелика. Все, что требовалось от меня, — час в день разбирать почту с профессором. Может быть, иногда поддерживать разговор с его гостями — необременительная, легкая повинность, весьма умеренная плата за полтора напоенных морем, солнцем и спокойствием месяца. Я ответил тут же, согласился с легким сердцем и уже на следующей неделе собирал чемодан. Самолет, автобус, такси. Знает ли водитель дорогу к вилле профессора Перлмана? — О, да, кто его не знает, синьор. К ним с супругой каждый год приезжают постояльцы: студенты, аспиранты. Много гостей. Говорят, синьор профессоре любит окружать себя молодежью. — Вот как? — Удивительно гостеприимный человек! И такой… Как это? Интеллигентный! О, настоящий ученый! Таксист продолжал расточать комплименты, но я больше не слушал, только смотрел, как из-за очередного поворота выплывают навстречу стройные свечки кипарисов, оливковая роща или море — такое неправдоподобно синее, словно кто-то щедрой рукой плеснул в залив берлинской лазури. Опустив стекло, я окунался в итальянское лето, как хотел окунуться в море. Я подставлял бледную кожу городского жителя потокам солнечного света и горячего воздуха, вдыхал запах, множество запахов: бензина, дорожной пыли, разогретого асфальта, цветов и моря. И это было божественно, неправдоподобно. Не верилось, что меньше суток назад я был на другом конце земного шара и еще не знал, что существует на земле подобная красота. Я думал, что стоит запомнить каждый миг этого чудесного времени, чтобы потом, в пору серой слякоти и пронизывающего до костей холода, любоваться и согреваться воспоминаниями. Мог ли я знать, хотя бы догадываться, что этому лету суждена совсем другая судьба? — Бывай, счастливо, — попрощался я со своим случайным попутчиком — улыбчивым кудрявым итальянцем, перешедшим со мной на «ты», едва такси отъехало от вокзала. Я не знаю, когда и как прицепилось ко мне это «бывай». Может, так говорили студенты — из тех, кому в следующем семестре я должен читать курс. Может, это произошло раньше, когда я сам был еще одним из них. — Бывай, — ответил мой попутчик мне в тон. Удивительно прилипчивое словцо. Я захлопнул дверцу и поставил чемодан на землю. Машина тронулась. Я обернулся. И увидел его. Теплый ветер трепал вьющиеся крупными кольцами волосы, солнце светило ему в спину, лаская едва тронутую загаром матовую кожу. Он стоял, опустив руки вдоль тела, и смотрел прямиком на меня: четко вылепленные скулы и губы, тонкие, почти детские руки с длинными пальцами, пытливые, настороженные глаза. Не осознающая себя красота Антиноя, юношеская грация Леандра. Любовь часто сравнивают с солнечным ударом. Вот ты стоишь на лишенном теней пятачке, и голова забита кучей мелочей: какой будет комната, сколько страниц перевода нужно делать, чтобы закончить в срок, хочется пить и неплохо было бы принять с дороги душ и переодеться. А в следующий миг все это уже неважно — свет меркнет перед глазами, во рту пересыхает и колени становятся ватными. И все, что тебя беспокоит — биение собственного сердца где-то в горле. Я влюбился насмерть, с первого взгляда, с первого вдоха рядом с ним. Чувство застало меня врасплох, взяло за горло, перекрывая дыхание. Я онемел. Все, что я хотел сказать, все, что я мог подумать, все планы: прошлые ли, настоящие ли, будущие — все лишилось значения в одну минуту и стало плоским и выцветшим, как текст в старой, дурного качества брошюре. Я замер на пороге пустоты и неизвестности. Чемодан, стоящий между нами в пыли гравийной дорожки, был словно меч, положенный между Тристаном и Изольдой в ознаменование их добрых намерений. И я никак не решался поднять его и перейти свой маленький Рубикон. Молчание затягивалось. Еще чуть-чуть — и оно стало бы неприличным. — Привет, — сказал он и протянул руку, — ты, должно быть, Оливер? — Привет, — ответил я, пожимая ее. Рука была теплой и сухой, пожатие — неожиданно крепким. — А ты — Элио? Голос мой дрогнул, по кончикам пальцев пробежало слабое электричество — или то мне показалось? Мы впервые произнесли имена друг друга. Я улыбнулся, скрывая неловкость за любезностью, а Элио не ответил на мою улыбку. Он продолжал смотреть все так же в упор, исподлобья, изучая, а, может быть, сердясь. Отвел глаза, подхватил мой чемодан. — Иди за мной. Покажу тебе твою комнату. Вообще-то она моя, но, как правило, я уступаю ее нашим гостям, — он говорил негромко, отрывисто и быстро, словно боялся, что его прервут на полуслове. Что ж, по крайней мере, неприветливый взгляд вполне объясним. Я старался не смотреть на идущего чуть впереди Элио, на его прямую спину, юношески острые плечи, выступающие позвонки. Вместо этого, вступив под сень листвы, плотно укрывавшей дом, я почти неприлично вертел головой. И было куда взглянуть. Я, пожалуй, впервые, видел столько фруктовых деревьев на одном маленьком участке. Дом утопал в саду, деревья росли так густо, что, казалось, сплетаются кронами, они нависали над самой крышей, ткали густую, пронизанную солнцем тень. К моим ногам, сорвавшись с ветки, упал солнечный рыжий плод. Я поднял его, погладил мягкий веснушчатый бок — и тонкая кожица надорвалась, сладкий сок потек по руке. Я вздрогнул, будто на моих глазах свершилось невиданное святотатство, и поравнялся с Элио. — А ты? — Буду твоим соседом, — все тот же быстрый ответ, короткий взгляд через плечо. На обнаженном предплечье у него была длинная свежая царапина — розовый след, темнеющие капельки запекшейся крови. Что-то внутри дрогнуло — больно и сладко, и я поспешил отвести глаза. — Должно быть, это чертовски неудобно — лишаться своей комнаты каждый раз, когда в дом приезжают постояльцы? — мой голос тоже дрогнул, впрочем, это легко можно было списать на мимолетный укол вины. Вздернутое плечо. — Привыкаешь. Опять тот же взгляд: испытующий, настороженный, как у зверька, которому протягиваешь угощение на ладони.

***

— Чем здесь можно заняться? — спросил я у Элио в тот же день как можно небрежней. Обязательный послеобеденный осмотр дома и окрестных достопримечательностей был окончен. Мы спешились, и шли бок-о-бок, ведя свои велосипеды словно взятых под уздцы лошадей. Закатное солнце щедро светило в глаза и отбрасывало тени далеко за наши спины. Он ответил сразу же, будто ждал подобного вопроса весь наш предыдущий разговор. Я, конечно же, не был оригинален — наверняка его задавал каждый из бесчисленного сонма аспирантов и студентов, что приезжали на виллу профессора Перлмана. Опять вздернутое плечо, легкая гримаса, в которой за учтивостью пробивалась насмешка. — Ничем. Ждать окончания лета. Бывают слова, вроде бы ничего не значащие, обыденные, но определяющие всю дальнейшую судьбу. И никогда нельзя сказать наверняка, не станет ли то, что ты скажешь в следующий миг ,— самым главным в жизни? В тот миг я будто поднялся на сверкающую снежную вершину, я будто раздвоился: видя все и все предчувствуя, я по-прежнему держал руль старого, исцарапанного велосипеда. Я был — я, и я был — Элио. А Элио был — весь мир. — Чем же вы занимаетесь, когда лето заканчивается? Я изобразил недоумение — не слишком искусно. Ответ был очевиден, но мне просто хотелось слышать голос Элио. Гравий подъездной дорожки захрустел под нашими шагами. Скоро, совсем скоро наше уединение закончится и волшебство рассеется, уступив место праздному любопытству и суетливому радушию. Сияющая вершина вновь станет итальянским летом — жарким даже на закате. Я загадал: если он улыбнется мне, сию минуту, прямо здесь, до того, как миссис Перлман окликнет нас обоих, то полюбит меня так, как я полюбил его. Глупая, смешная, детская игра. Элио медлил, опустив ресницы и по-прежнему чуть изогнув кончики губ. Так, словно ждал от меня чего-то. Мы как будто играли в теннис, и мячик ударился о его ракетку и перелетел ко мне. Я подхватил подачу: — Не говори мне: ждете, когда придет лето. Так? Элио посмотрел на меня — впервые прямо — и улыбнулся.