impatience

Чонин неимоверно горячий и настойчивый, и Феликс не знает, куда деть руки, мысли, эмоции, и только закусывает губу, ощущая чужую руку у себя на животе. Ему хочется растечься по стенке, понимая, что все это – эти губы на своей шее, эти хриплые нотки в чистом голосе – это все из-за него. Чонин проводит языком от ключицы до уха, и Феликс позорно стонет. Он впервые видит его таким – властным и напористым, который знает, что хочет, и исполняет свои желания, несмотря ни на что. Он дышит ему в шею, вырисовывая какие-то узоры языком на коже, медленно и словно издеваясь, расстегивает джинсы и явно улыбается, ощущая чужую дрожь. Феликс сквозь зубы рычит, что убьет его к чертовой матери, если тот ничего не сделает, и с силой прижимает его к себе, чувствуя чужой стояк. Чонин целует так, что перехватывает дыхание. Тонкие пальцы аккуратно проходятся по члену, отчего по спине проходят словно разряды тока, заставляя выгнуться и простонать в чужой рот. Феликс ощущает, как что-то внутри ломается, когда Чонин отрывается от него и смотрит в глаза так, будто хочет вытянуть из него всю душу. Внизу живота скручивается узел, от которого физически больно и хочется кричать. - Феликс, - хрипит Чонин своим невероятным голосом, который, наверно, впервые такой вот – надломленный, низкий и немного больной, и утыкается лбом в шею, продолжая надрачивать чужой член. – Феликс, я тебя люблю. Я тебя очень сильно люблю. А ты? – и дышит, почти задыхаясь. Они ведь об этом не говорили. Что у них на двоих – поцелуи в полуночной темноте и быстрая дрочка, когда никого рядом нет? У них же не может быть ничего из того, что правильно – ни свиданий, ни томных признаний, ни «навсегда и до самой смерти». Феликс надрывно заглатывает воздух, кончая в собственные трусы, как какой-то школьник всего от пары касаний и признания в темноте. Ему почти что стыдно, но Чонин – ласковый и такой решительный, и единственное, что приходит ему в голову – развернуть его к стене и встать на колени, зубами расстегивая молнию джинс и стаскивая чужие трусы. Он ему что-то пытается сказать, но Феликс отмахивается, прижимаясь губами к стоящему члену, проводя по нему языком, прикрывая глаза. Чонин стонет и запускает свои пальцы ему в волосы, сдавливая чертовски сильно. Он дышит прерывисто и закусывает губы чуть ли не до крови. Феликс действительно не умеет отсасывать, но старается как может, и чувствует нереальное удовлетворение, когда Чонин свистящим шепотом выдыхает его имя и кончает ему прямо в рот. - Боже, прости, - испуганно вдруг шепчет он, стекая по стене и виновато отводит глаза, натягивая на себя джинсы, отчего Феликс снова чувствует, как у него сжимает сердце. Он сплевывает сперму прямо на пол и вытирает рот, приводя себя в порядок. Он протягивает руки к Чонину и обнимает его как котенка, поглаживая по волосам. Он хочет сказать так много – от банального «я тебя тоже» до «нам лучше остановиться здесь». Но Чонин в его руках такой теплый, а в горле стоит ком из невыразимых эмоций и чувств. Он прижимает его к себе сильнее и целует слишком трепетно и нежно. - Можно я всегда буду рядом? – тихо спрашивает Феликс, утыкаясь Чонину в висок. Он, конечно же, знает ответ, но… - Обязательно будь. …все равно ощущает невероятное счастье, когда слышит ответ.