То, что всегда с тобой

Сколько себя помнил, сколько начал себя сознавать, выбираясь из предрассветной младенческой поры к более ясному восприятию всего сущего вокруг, он вспоминал многое так, словно это уже было. Заново узнавал, как шелестит в поле мягкая зеленая трава, как цветет по весне душистая черемуха под окном покоев его матери, как воркуют на ветке сизые горлицы. Однажды утром ранней весной, проснувшись от стука капели, бегущей с крыши, вдруг ясно понял: сейчас из-под снега появляются первые весенние цветы, белые с голубым, как льдинки, похожие на бубенцы на хрупких ножках. И точно: в тот же день их принесли из леса, точно такие, еще с капельками талой воды на нежных лепестках. Их поставили в вазочке на стол, куда ребенок никак не мог дотянуться, но он усиленно старался добраться туда, цепляясь за ножки стола. Мать и ее свита смеялись, не понимая, почему ему так необходимо увидеть эти первые цветы, звенящие подснежные бубенчики. А он не мог им объяснить, что хочет лишь сравнить их, такие ли они, как ему припомнились. И уже готов был заплакать, но не плакал, а упрямо продолжал тянуться вверх. Наконец, няня, как будто догадавшись, наконец. подняла его на уровень стола, и он смог дотянуться и потрогать цветы. Только потрогать, не сминая хваткими пальцами, как игрушку, потому что как раз в этот миг в памяти прорезался голос женщины, такой близкий и бесконечно родной: "Не тронь их. Они живые". В этом голосе звучала и ласка, и осторожность, и материнская строгость, так что мальчик даже удивленно оглянулся: кто это сказал? Матушка? Няня? Но нет, они ничего не говорили, да и голос был не совсем их, а все-таки он ясно слышал его, это точно. И он внимательно рассматривал первоцветы. Да, они были точно такими, как привиделись-припомнились ему в утренней дреме, вот диво-то! С тех пор все чаще бывало, что, знакомясь с чем-то новым, по разумению старших, он внезапно узнавал в новом давно и хорошо для себя знакомое. В памяти всплывал сам собой вкус парного молока, песня соловья и цвет шиповника. Увидев однажды из окна во дворе огромное животное с длинными ногами о единственном копыте, с сильным и стройным телом, покрытым лоснящейся рыжей шерстью, он сразу вспомнил его имя: конь. На таких конях ездят люди, и он когда-то, как будто, уже ездил раньше, и снова будет ездить, когда подрастет... Снова? А откуда он знает то, чего еще не бывало в его коротенькой жизни, только начинающей наполняться впечатлениями? Но ведь еще ни разу эта другая память его не подводила. Всякие раз его пробуждающиеся чувства подтверждали именно то, что раньше уже подсказывало воспоминание. Конь оставался конем, а цветы - цветами, и ласковые солнечные лучи летом согревали точно так же, как припоминалось ему: он лежал на травяном ковре под пологом из широколистых ветвей, и свет сквозь них лился мягкий, зелено-золотистый, а над ним склонилась та самая женщина, голос которой он, кажется, знал всегда. Вспомнил и лицо ее, и улыбку, и глаза, светло-голубые, как родниковая вода, под пушистыми русыми бровями, и белокурые волны ее волос. Она чем-то казалась ему похожей и на матушку, и на няню, и все-таки не была ни той, ни другой. Так он постепенно входил в новый большой мир - не недоумевающим новичком в чужой стране, а скорее званым гостем, вернувшимся в край, где уже бывал прежде, и на каждом шагу с волнением узнает знакомые прежде приметы. Однажды, уже трехлетним ребенком, живым и любознательным, бойко изъясняющимся не только на родном сварожском наречии, но и на языке родни по отцу - литтов, он увидел сон, небывало яркий и четкий. Он стоял на огромной высоте, какой прежде и представить не мог; десять раз поставить друг на друга их яргородский дворец - и то не достанет. Он смело глядел вниз, на огромную массу воды. Бездонная, бескрайняя, она уходила в недоступную даль, за самый окоем, и казалось, что за ней больше ничего не может быть, только одна колышущаяся (дышащая!) масса воды. Она была ярко-синей, как небо, только гораздо темнее, и вдали на ней сверкали блики полуденного солнца. И эта могучая вода ни на миг не оставалась неподвижной. Она то и дело накатывала издали крупными волнами, набирающими высоту и разбег, приближалась и ударялась о берег, неся на гребне белую пену. Ударившись, откатывалась обратно, расплывалась тонкими струйками. Над ними с пронзительными воплями реяли белые птицы, ныряли в воду и взмывали вновь. Скала, на которой он стоял, гулко рокотала, когда об нее ударялись волны. Вдруг одна волна взметнулась особенно высоко, почти достав до ее края, ветер донес брызги воды, и он, слизнув их с губ, ойкнул от неожиданности. Вода оказалась соленой, совсем как слезы, что мальчику неприлично проливать, ну или как кровь, что течет, когда поранишься! - Это море, сынок! - проговорил рядом мужской голос... И он проснулся, но и после пробуждения представлял море так отчетливо, как будто взаправду побывал на той скале и увидел его во всей красе - синее, бескрайнее, бурное. "Море... - шептал он про себя, сбросив тонкое летнее покрывало. - Что такое море?.." Следующий за этим день был ясный и солнечный, и мать, княгиня Данута, со своими подругами, женами бояр, и дворцовыми женщинами, поехали в лес за земляникой. Всем хотелось подышать свежим воздухом, погреться на солнышке после надоевшего зимнего заточения в четырех стенах. Получился целый выезд, поскольку были не те времена, когда княжеская жена или дочь могла запросто бегать одна по ягоды, как простая девчонка. Теперь не только вся женская половина дворца отправилась с нею, но и настоящая вооруженная охрана, на случай, если бы вдруг недобрые соседи - лугии заслали разведчиков так далеко, и те вздумали бы взять в заложники яргородскую княгиню с сыном. "И не спорь, без охраны ты никуда не поедешь", - сурово приказал жене князь Мажвидас, по-сварожски называемый Мстиславом. Маленького княжича мать взяла с собой. В его жизни это было целое событие. Он выглядывал из возка, разглядывая проносившийся мимо лес, любовался рослыми всадниками на сильных конях, что скакали по обе стороны от княжеской повозки. Какие они все - и люди, и лошади, - были высокие, сильные, как от них пахло степным ветром, дымом и кожей! На воинах были надеты легкие кольчуги и шлемы, за плечами у каждого висел лук и колчан со стрелами, у седла приторочена метательная сулица, чтобы удобно было схватить рукой. Так когда-нибудь и он с ними поедет. К этому времени он уже знал, что княжеский сын, и, значит, в будущем поведет за собой этих воинов. Но в этот день даже вид оборуженных витязей волновал мальчика не так сильно, как мог бы, потому что его с самого утра занимал другой вопрос. И он, наконец, улучил момент, чтобы спросить у матери. Когда женщины увлеклись сбором земляники, которой тем летом было особенно много, он сперва просто так ел сладкие спелые ягоды, горячие от солнца, счастливо смеясь про себя (ну конечно, он всегда прекрасно помнил вкус и аромат свежесобранной земляники, он был именно таким!) Потом, наевшись, подобрался к матери и стал помогать ей, бросая ягоды в ее корзину. Тут, на залитом солнцем пригорке, и спросил у нее о самом сокровенном: - Матушка, а... море - какое оно?.. Княгиня Данута подняла голову, удивленно распахнула глаза - синие, как летнее небо, точно такие же, как у сына. - Море? Откуда ты взял, Лютобор? Будь он немножко старше, наверное, понял бы, что бесполезно спрашивать у матери, но тогда еще не приходило в голову, что родители могут чего-то не знать. - Я не услышал. Я во сне увидел море, мама. Оно было синее-синее, бескрайнее, как небо, а волны бились... Его путаную попытку облечь в слова свое чудесное видение прервал глубокий вздох матери. Она присела, подогнув ноги, возле своей корзины, и притянула сына к себе, поцеловала в нагретую солнцем золотисто-русую голову. - Какой ты выдумщик у меня, Лютоборушко! Ну с чего тебе море пригрезилось? У нас в Яргородской земле и моря-то отродясь не бывало! Он немного разочаровался: значит, это не у них! Но продолжал упрямо настаивать: - А где есть море, матушка? Она снова вздохнула и поправила на голове атласную рогатую кику, украшенную небольшим жемчужным венцом. - Да почитай, что и нигде больше в Сварожьих Землях, сынок. Раньше были, говорят, а потом пришли чжалаиры проклятые, много людей истребили и поработили, многие земли у нас оторвали, чтобы на них лошадей пасти. Нет у нас больше морей. Разве что далекое Студеное на самой крайней Полунощи, где круглый год зима. Да еще у литтов, на родине твоего отца, есть Алатырьное море. Оно выносит на берег застывшие слезы солнца - алатыри, из которых выходят такие красивые украшения. Только оно совсем не синее - серое и холодное, над ним все время туман... - Значит, я видел другое море! - мальчик не мог смириться, что ему приснился просто сон. - Ну какое другое? - княгиня Данута в сердцах всплеснула руками. - Наверное, отец давеча вспоминал об Алатырьном море, вот оно и привиделось тебе. Так бывает. Отец?.. На мгновение маленький Лютобор задумался. Во сне ему сказал мужской голос: "Это море, сынок". Но оно было синим и ярким, все искрилось под полуденными лучами, совсем не серым и туманным. И голос не был голосом его отца. Он говорил на наречии Сварожьих Земель чисто, без заунывного литтского произношения, как у князя Мстислава. Кого же он тогда видел во сне, и где был?.. Мальчик чувствовал, что об этом уже никого не спросишь: все эти мысли, слишком сложные для ребенка, едва укладывались у него в голове, в них было не разобраться, а уж высказать вслух подавно не сумел бы. И он промолчал, тихо продолжая помогать матери собирать землянику. И к лучшему, как оказалось. Немного позже, когда полуденное солнце припекло сильнее, княгиня с подругами и их охрана стали обедать, постелив на траву пестротканые полотенца. Лютобор, набегавшись, улегся в тени, но не уснул, а только прикрыл глаза, как вдруг услышал голос матери: - Только подумайте, подружки, как меня сегодня сыночек повеселил! Говорит, ему приснилось море! Вздумал мне с чего-то рассказывать, как оно выглядит, какие на нем синие волны!.. На рассказ княгини, прозвучавший тоном забавной шутки, тут же отозвались другие женщины. У кого были дети, тут же стали припоминать их проделки и первые детские словечки, по-матерински умиляясь сну Лютобора наравне со всем прочим. - Это бывает с детьми. Вот мой Чеслав услышал, что в баснословных сказаниях все животные разговаривают, так всех кошек и собак замучил, пытаясь с ними поговорить. К коню в стойло забрался - может, тот говорящий? Конь косится, копытом бьет, а молчит, - проговорила подруга его матери, - боярыня Млава. - А мой что учудил! - всплеснула руками другая боярыня, Желань. - Давеча я купила стеклянное зеркало у агайского купца. Сорок соболей за него отдала! А мой младший услышал, как в басне колдунья заворожила через зеркало княжну, да и вообразил, что это зеркало тоже заколдовано. Взял где-то палку, хотел его разбить. Если бы успел, не знаю, что бы сделала с негодником... - Тут без толку наказывать. Просто дети, пока еще маленькие, плохо различают, где правда, где вымысел. Им кажется возможным все, что они услышат, или сами придумают, - заступилась третья женщина. Княжеские подруги посмеялись, припомнив еще несколько случаев со своими детьми, поудивлялись выдумке княжича Лютобора. Шутка ли - вообразить море, которого не только он, младенец несмышленый, но и никто из яргородцев отродясь не видывал!.. - Какое богатое воображение у твоего сыночка, княгиня Данута Всеславна! Говорят, так бывает с детьми: им Боги позволяют видеть то, что взрослым не дано, - умилялись иные из них, не подозревая, что маленький княжич не спит и все слышит. А он, уткнувшись лицом в лесные травы, тихонько плакал, не оглядываясь на них. Ну почему, почему он рассказал маме о море - самую большую и важную тайну, что довелось узнать, а она позволила над ним смеяться, как над забавной игрушкой? Она думает - он маленький и ничего не понимает! Как бы не так! Эти взрослые сами ничего не понимают!.. Обычный ребенок, наверное, вскочил бы, подбежал к взрослым, разозлился бы и закричал, чтобы не смели так говорить о нем и его снах, может быть, попытался бы драться, не соизмеряя сил. Но Лютобор, княжич Яргородский, чувствовал, что заплачет в голос, если попробует заговорить, а плакать все-таки не пристало княжескому сыну. И еще одна мысль пришла как бы со стороны, совершенно взрослая, и все-таки зародилась в его голове: а что толку-то с ними спорить? Даже его мать не поняла, а прочие от его криков только больше станут его считать глупым ребенком... Выплакавшись, он стал глядеть за тайной жизнью среди трав. Она оказалась такой богатой и интересной, что можно было наблюдать долго. Вот прыгнул зеленый кузнечик, и тут же затаился, превратившись в листик, не разглядеть. А вот побелевшая головка одуванчика. Он подул на нее, и легкий пух разлетелся во все стороны. Красный жучок с черными пятнышками приземлился на травинку и деловито пополз по ней. Наблюдая за ними, Лютобор совсем отвлекся от обиды на мать и ее подруг. В тот день он получил первый урок: самым сокровенным следует делиться лишь с теми, кто точно правильно поймет. Но смысл урока был слишком серьезен, чтобы осознать ребенку, и окончательно он его усвоил много позднее. Все еще лежа тихо, принимаемый за спящего, он услышал голос тетки Эгле. Она была литтой, родственницей его отца, и, как и он, говорила с протяжным выговором, сильно растягивая слова: - Ты слишком потакаешь своему сыну, Данута! Это недопустимо! Он должен вырасти князем, а не изнеженной девицей! Чем носиться с его нелепыми выдумками, лучше поскорей избавить его от них! Для его же пользы! Я поговорю с Мажвидасом, пусть скорее посадит его на коня и приставит к нему наставника. А ты, если хочешь кого-то баловать, заведи котенка. Мать заспорила, утверждая, что Лютобор еще слишком мал для обучения ратному делу и наукам, но тетка Эгле повторила обещание рассказать князю. Так веселый летний день оказался омрачен и для матери, и для сына. Рассказала ли тетка его отцу, как грозилась, или тот сам думал о том же, но только в тот же вечер князь Мстислав пришел к жене и сыну, на женскую половину дворца. Был он высокого роста, худощавый, с узким лицом, которое еще больше удлиняла узкая бородка клином, светло-русая, как и его волосы, прямо падавшие на плечи. Одет был по-домашнему: в легкой сорочке зеленого шелка, вышитой цветными узорами, в штанах тонкой замши, заправленных в зеленые сафьяновые остроносые сапоги. Он остановился возле украшенной цветными изразцами печки взглянул острыми зелеными глазами на мальчика, игравшего на полу с медвежьей шкурой. На всю жизнь Лютобор запомнил тот вечер. - Добрый вечер тебе, сын! - как обычно, врастяжку проговорил князь после того, как поздоровался с женой. - Дай-ка на тебя поглядеть. О-о, да ты уже большой вырос! Лютобор, смело игравший с огромными медвежьими когтями, не боясь пораниться, поднялся и подошел к князю. - Здравствуй, отец! Пусть Боги пошлют тебе добрый вечер и светлое утро! - пожелал он, как учили старшие. Князю Мстиславу Алджимантасовичу, похоже, понравилось его пожелание, произнесенное совершенно четко, как подобало наследнику Яргородского княжества. Он положил обе руки на плечи сыну, одобрительно улыбнулся, ощупав их. - Настоящим воином растешь! Хочешь ли скорей научиться скакать на коне, владеть мечом и метать стрелы? Хоть и мал еще был Лютобор, но с младенчества слышал вокруг себя, что ему предстоит непременно вырасти воином, и лучше судьбы помыслить не мог. Хоть и слабо представлял себе еще, что это значит, но стать поскорей похожим на могучих воителей, скачущих на сильных конях, каких видел сегодня, понятно, хотелось бы. И он весело подпрыгнул, ударяя пятками в пол. - Очень хочу, отец! Я уже многое умею, и почти всегда побеждаю Чеслава, Ясеня, Радко и других мальчишек, когда играем вместе! Я скоро вырасту самым лучшим воином! Вдруг он остановился и взглянул на мать, безмолвно сидевшую в кресле. А как же с ней будет, когда он станет воином? Хоть она и выдала его сегодня, но ведь это мама! Она, наверное, станет скучать, когда его не будет при ней... Он уже хотел спросить, как же с ней, но тут княгиня Данута сама подала голос. Она поднялась с кресла и шагнула навстречу мужу, скрестив руки на груди. - Мстислав, оставил бы ты его при мне еще хоть на год! Маленький он еще, чтобы учить его военному делу. Я изведусь без него, буду целыми днями думать, как он: не упал ли с коня, не простудился ли, не устал ли от воинских упражнений? - Тьфу! Замолчи, жена, сама же его сглазишь! - в сердцах сплюнул князь Мстислав. - Ты хоть понимаешь, что он - будущий князь? Если его оставить держаться за материнский подол, Яргород лугии проглотят, как галушку! Ты хоть представляешь, что тогда будет? Княгиня поникла головой, проговорила скорбно: - Я представляю. Ты не забыл, что у меня отец и два брата погибли от рук лугиев? Мне не хочется, чтобы сын раньше времени учился воевать. Мстислав положил руку на плечо жене. - Вот потому он и должен скорей научиться защищать себя и свои владения! И не спорь! Я же его не на съедение отдаю! Главное, чтобы вырос мужчиной, как подобает внуку великого князя Алджимантаса! Если тебе дать волю, ты из него сделаешь девчонку. Здесь он только таскается за тобой хвостом, да выдумывает всякие небылицы, каких на свете нет!.. Лютобор глядел со стороны за спором родителей, еще как следует не понимая, что к чему, но догадываясь, что речь идет о нем. Хотел уже спросить, как это мать сделает из него девчонку, но замер, услышав, как презрительно отец отозвался о его видении. И опять, как и на земляничной поляне, тугой комок подступил к горлу, и он замер, чтобы переждать, перетерпеть, не быть взаправду плаксивой девчонкой. Княгиня Данута тяжело вздохнула: ясно, значит, Эгле все-таки донесла... - Ты что, думаешь, это я ему морочу голову? Да он меня сегодня удивил больше, чем тебя, своим видением о море! Как бы я могла ему рассказать о том. чего сама никогда не видела? Что бы он ни выдумал или ему ни привиделось, это только его, и больше ничье. Так они спорили, оба раздраженные, довольно громкими голосами, в присутствии сына, не задумываясь, что трехлетний ребенок может их понять. А он, меж тем, слушал их, растерянный и немного испуганный, но внимательный, как никогда прежде. Вторая память его молчала, не подсказывая ничего. В ней не было нужного ответа. Все это происходило сегодня в первый раз, и он запоминал накрепко. - Привиделось, говоришь? - князь Мстислав придвинулся ближе к жене, в его движениях появилось нечто хищное, угрожающее. - Для того я его и забираю у тебя, чтобы ему ничего такого не виделось впредь! В доме Алджимантаса никогда не было колдунов, и впредь не будет! Меня же братья засмеют: единственный сын - и растет годным лишь морочить суеверных дураков! Мальчик видел, как в лице матери, стоявшей у стола, где горели пять свечей в бронзовом подсвечнике, отразилось недоумение. Она испуганно распахнула глаза, как утром, когда он рассказал о море. - О чем ты, Мстислав? Предвечное пламя с тобой! О каких еще колдунах ты говоришь? Никто из яргородских князей тоже отродясь колдовством не занимался! - Яргородских-то да! Но я слышал, что одна из твоих прабабушек была из приморских князей, а у них в прародительницах была такая колдунья, какой свет не видывал! - прошипел князь Мстислав. - Я тоже что-то такое слышала, но именно что слышала из старых песен, что сказители поют! - торопливо заговорила Данута, стремясь смягчить гнев мужа. - Это вполне может быть басня, про княгиню Владу. Да и жила она больше трехсот лет назад, что там от нее могло передаться? Клянусь тебе своей жизнью: я ничего такого ему не рассказывала и не учила. Я сама понятия не имею ни о каком колдовстве! Он просто услышал о море, и ему приснилось, или он сам сочинил. Я в детстве придумывала себе сестричку, играла и говорила за нас двоих. У него это пройдет, он просто маленький еще, ты успеешь вырастить себе наследника, какой тебе нужен. У мальчика, о присутствии которого родители совсем забыли в пылу ссоры, почему-то сладко замерло сердце при упоминании Влады Приморской. Он и сам не понял, отчего. Только в его памяти шевельнулся и мягко улегся на свое место в прочной кладке еще один камешек: конечно, это имя ему следовало знать. И Приморское княжество - раз Приморское, значит, лежит у моря, которое он видел!.. Вот это да! Было так интересно, что его даже не испугала ссора между родителями. А они, в свою очередь, видя тихо сидевшего в покоях ребенка, совсем не беспокоились, что ему не надо бы слушать их разговор. Слушая их, Лютобор стал искать какое-нибудь занятие, хотя бы клубок ниток, что ли, сматывать, как делал, когда мама шила. Потянувшись за ними, остановил взгляд на подсвечнике, в котором горело пять толстых белых свечей. Были бронзовые рожки разной высоты: средний выше всех, по бокам - два пониже, и крайние самые низкие. И оттого пламя поднималось снизу вверх, точно костер, сливаясь вместе, такое яркое и светлое, что освещало покои целиком. Вот на это пламя и загляделся Лютобор, и уже не отводил от него глаз. Чтобы увидеть его целиком, поднялся на цыпочки и замер, как туго натянутая струна. Там, в ярком золотистом пламени, была своя жизнь. По дороге, сворачивающей у четырех раскидистых лип, скакали всадники, совсем такие, как он видел сегодня, в кольчугах и шлемах, с мечами на поясе. У переднего из них на древке копья развевалось знамя Яргорода: могучий дуб, озаренный солнцем, на алом поле. А навстречу им уж мчались из-за поворота другие всадники: в тяжелой броне, с коваными крыльями на шлемах. Впереди развевалось белое знамя с черным орлом.Увидев яргородцев, пришпорили коней, налетели ястребами, сшиблись, закипел жестокий бой. Золотистое мирное пламя окрасилось льющейся кровью. Бешено заржали кони, послышался боевой клич, крики и стоны, страшнее грома загремело, сталкиваясь, железо. То ли сделалось огромным пламя свечей, чтобы вместить открывшееся видение, то ли фигуры в огне сделались совсем крошечными, - но только Лютобор видел их совершенно отчетливо. Онемев от удивления, он следил за битвой, открыв рот. Картины в огне были так отчетливы, что он, в конце концов, оглянулся на родителей - неужели они не слышат шум битвы? Но, едва он отвернулся, как чудесное видение пропало, будто не было, и вновь горел лишь ровный золотистый огонь свечей. А князь Мстислав с княгиней Данутой, стоя совсем рядом по другую сторону стола, спорили, чуть не крича друг на друга, и ничего не заметили. То, что открылось в пламени, стало для Лютобора последней каплей. Он и вправду, как бывает с детьми, жил еще в полусказочном мире, не удивляясь ничему, что бы ни сбылось на свете. Но и чудо порой требует объяснений, и им отчаянно хочется поделиться с другими, ему тесно в одной-единственной груди, да и кто же заставит ребенка молчать о сокровенном, что не каждому взрослому под силу? И вот, маленький Лютобор подбежал к родителям, закричал с волнением и тревогой: - Отец, матушка! Я сейчас видел... мне пламя свечей показало... на перекрестке, где растут четыре большие липы, наши воины с лугиями дрались! - знамя Лугийского королевства, недоброго соседа Яргородщины, было уже хорошо известно маленькому княжичу. Его тонкий голосок прервал спорящих родителей на полуслове. Мать вдруг испуганно ахнула и шагнула вперед, словно хотела закрыть сына собой. Но князь Мстислав обошел ее и ухватил мальчика за плечо твердыми пальцами, так что тот чуть не взвыл. - Вот, полюбуйся на него! Он у тебя уже и пророчествует, подлое колдовское отродье? Нет, я выбью у него из головы эту дрянь, прежде чем начну его воспитывать как мужчину! Он ухватил сына за шиворот, как щенка, бросил животом на скамейку. Лютобор, с которым до сих пор еще ни разу так не обращались, теперь снова молчал, не от страха - от изумления. Он словно раздвоился - и тот второй, кем он тоже был, теперь сам растерялся, не веря, что это происходит взаправду. Рядом горько рыдала мать. Но, прежде чем отец завернул ему сорочку на спину, в дверь постучали, и на пороге показался покрытый пылью воин. - Государь, наш разъезд столкнулся с лугиями возле Четырех Лип! Гонец так и не понял, почему князь вдруг презрительно усмехнулся, а потом заревел как зубр: - Да знаю я уже, знаю! Нашлось кому предсказать, не иначе ваш Чернобог наградил! Снова поставив на ноги вовсе обомлевшего сына, подтолкнул его к матери, словно больше уже не смел касаться. И, как будто его не было здесь, требовательно сказал жене: - Завтра отведем его к жрецам, пусть обучают его своим навыкам. Если ты родишь мне еще сына, он наследует Яргородское княжество. Я сам воспитаю его, едва начнет говорить, не позволю тебе его испортить! А этот будет жрецом. С этими словами князь Мстислав ушел, хлопнув дверью. А княгиня Данута еще долго сидела на полу и плакала, прижимая к себе сына и сдавливая ему плечи острыми холодными пальцами. У нее все время почему-то мерзли руки, даже летом. На следующий день родители привели Лютобора, тщательно умытого и причесанного, в святилище Богов. Оно возвышалось на высоком холме, ближе к небу. Прежде святилища воздвигались под открытым небом, но с тех пор обычай изменился. Еще князь Данслав Яргородский, величайший из предков Лютобора, велел воздвигнуть на священном холме настоящий храм, да не какой-нибудь деревянный, а из белого камня, высокий и светлый, чтобы виден был издалека всякому, кто въезжает в город. Теперь изваяния Богов тоже были вырезаны из камня и стояли под сводом, расписанными мастерами как небо Ирия, покоящееся на ветвях Древа Жизни. Лютобор сразу узнал все изображения: Отца-Сварога Небо и Мать-Макошь Землю, сереброусого Перуна с железной секирой и Даждьбога на колеснице, с огненным щитом в руках, Велеса с золотой гривной на шее и светлую Ладу, убранную живыми цветами... Все они были искусно изваяны и раскрашены лучшими мастерами, украшены драгоценными каменьями и металлами, и стояли во вполне заслуживающей такого великолепия обстановке. Однако Лютобору почему-то стало жаль их. Стены храма хоть и были высоки и широки, все же не шли в сравнение с ширью, открывавшейся во все стороны со священного холма - от быстротекущей Искры до зеленых полей и дубравы, за которой восходит солнце. И вдруг он осознал, еще не нынешним детским пониманием, но памятью кого-то, кто был до него: "Богам совсем ни к чему этот храм и его богатства. Они нужны людям, придумавшим их, чтобы похвалиться: вот, мол, я какой щедрый и благочестивый, и чтобы другие люди лучше их запомнили. Богам принадлежит целый мир, а их ограничивают четырьмя стенами и крышей". Так прозвучала бы эта мысль, если бы он решился и сумел ее высказать. Но он, наученный горьким опытом, чинно вошел между матерью и отцом под своды, освещенные кованым семисвечником, укрепленным под потолком. И еще одна мысль пришла в голову, когда увидел пленных Богов: "Я не хочу здесь служить. Не хочу задыхаться в каменном храме вместе с этими изваяниями. Лучше быть воином, а не жрецом".