О времени и кофе

Жукова притаскивается во Всеволожск ранним воскресным утром, в субботу вечером вспомнив о договоре с подрядчиком, отданном на подпись Сургановой еще в среду и благополучно забытом. Насыщенный густой аромат кофе встречает уже в коридоре, заставляет притормозить и в недоумении нахмуриться. Света вот уже много лет кофе пила крайне редко, а варить его никогда особо не умела. Элла тем более. Да и присутствие последней рядом с Сургановой после Нового года как-то резко сократилось. Лена пару раз порывалась задать вопрос, но так и не рискнула. Скинув кроссовки, директор уверено направляется на кухню, Света ранняя пташка… Но вместо Сургановой на кухне она видит Арбенину и зависает в дверном проеме. – Салют, – неуверенно тихо бормочет снайперша. – Кофе? – турка в ее руке ходит ходуном. Лена тупо кивает и подходит к столу. Женщина быстро достает с сушилки еще одну кружку и наливает кофе, немного расплескивая по гладкой столешнице густую темно-коричневую жидкость. Кофе терпкий, щедро сдобренный специями и, черт побери, очень вкусный. Лена облокачивается на стойку. Арбенина нервно ерошит и без того торчащие во все стороны со сна волосы, отступает и слегка присаживается на широкий подоконник. – Света на пробежке, – произносит она, чтобы хоть как-то заполнить давящую тишину. Жукова молчит, внимательно рассматривая Диану – болезненно худую, бледную, отекшую, с густой синевой под глазами, в Светкиной не по размеру большой клетчатой пижаме, побелевшими пальцами сжимающую кружку, – и мысленно дает ей месяц. С ужасом представляет себе, как после снова волоком придется тащить Сурганову из депрессии. Месяц – про себя повторяет Лена. Но через месяц Арбенина перевозит во Всеволожск детей. Просторный некогда коридор заставлен коробками, сумками и чемоданами. Жукова, тихо матерясь, с трудом просачивается на кухню, откуда слышится недовольный голос снайперши: – Я же просила самое необходимое! На хер вы?.. Так, блядь… – рычит она в трубку. Дети, потупившись, сидят на табуретах и стараются не отсвечивать. – В смысле — это и есть самое необходимое?! – женщина на пару мгновений зависает с приоткрытым ртом, хлопает ресницами, внимательно слушает голос на том конце и потом обреченно вздыхает: – Поняла. – Швырнув мобильник на стол, она трет переносицу: – Господи, нельзя иметь столько барахла! – Ага, тем более зачем оно тебе, ты все еще в чужой клетчатой пижаме, – ехидно подмечает Жукова, наваливаясь на стойку. Арбенина фыркает, поправляет сползшую на одно плечо кофту и отворачивается, но Лена успевает заметить легкий румянец, заигравший на бледных скулах. – Кофе? – прочистив горло, интересуется Диана. – Света на телефоне наверху… – Давай. Ты же знаешь, я готова тебя терпеть только потому, что ты единственная, кто умеет его нормально варить. – Не сомневаюсь. Появившаяся спустя полчаса Сурганова треплет детей по светлым макушкам и, удостоив Лену лишь кивком головы, тут же утаскивает Мартемок наверх — выбирать комнаты. Жукова провожает их задумчивым взглядом, крутит в руке небольшую керамическую кружку с крепким, горьковато-сладким кофе — в этот раз снайперша, кажется, добавила мед, — и медленно поворачивается к задумчивой Арбениной, мысленно накидывая: полгода. Полгода. И ненавидит себя, когда оказывается права. В сентябре погода похожа на график валют: непривычная сухость с замешанной в ветер пылью сменяется привычными затяжными проливными дождями. Пока Лена добирается до Всеволожска, помытая накануне машина становится еще грязнее, чем была. Дважды ее накрывает волной от проносящихся навстречу фур. Жукова тихо проклинает Арбенину, свалившую в Москву на съемки какой-то очередной идиотской попсовой передачки и бросившую детей на Сурганову. Именно поэтому вместо того, чтобы решить все вопросы в студии, директору приходится тащиться за город, собрав все пробки и изгваздав машину. – Выставлю ей счет за мойку, – бурчит себе под нос Жукова, паркуя внедорожник на площадке перед воротами. В доме странно тихо, навстречу ей вальяжно выруливает только Мишка. Арбенинские спиногрызы либо еще не вернулись из школы, либо где-то затихарились. – Ну и где все, приятель? – присев на корточки, интересуется женщина, кот в ответ лишь трется мордой о бедро. Всхлипывания Лена улавливает почти сразу, как подходит к домашней студии. Тут же распахивает дверь, и подлетает к сжавшейся в комок на диване рыдающей Сургановой, нервно мнущей дрожащими пальцами какие-то бумажки, рядом валяется букет ее любимых желтых тюльпанов и конверт. – Что эта сука сделала? – зло шипит Жукова, прижимая дрожащую женщину к себе. – Все блядь, я ее убью! Я тебе клянусь, она допрыгалась, тварь! Светлана поднимает на нее покрасневшие глаза, трогательно шмыгает носом и мотает головой. – Не надо… – лепечет она, – Она… она… понимаешь, она… – но слова не даются, и скрипачка снова начинает плакать, уткнувшись в худое плечо. Нет, Лена не понимает и не хочет понимать. Она хочет придушить голыми руками эту отмороженную на всю голову, психованную идиотку, и плевать, что посадят. Почему, вот почему Света опять ей поверила?! Приняла?! Это какой-то извращенный мазохизм? Или особая форма безумия? Директор нежно гладит женщину по волосам. Успокоившись немного, та протягивает Жуковой знатно помятые цветные гербовые листы. Лене требуется несколько минут, чтобы смысл написанного осел в сознании. – Твою мать… – выдыхает женщина. Теперь она совсем ничего не понимает. – Свет, рыдаешь-то ты чего тогда? Я уже решила, что эта идиотка опять в туман свалила. План убийства продумывать начала. А тут… Интересно, и как она это провернула? – задумчиво протягивает Лена, поднимается сама и ставит на ноги скрипачку. – Пошли, кофе, как я понимаю, мне сегодня не светит, будем пить чай. Сидя на кухне, слушает как обычно сдержанная Сурганова сумбурно и сбивчиво пытается пояснить причину своих слез. От вида этих плещущихся в глазах эмоций Лене становится страшно: что будет, когда Арбенина снова уйдет? Почему-то сомнений в том, что это случится, у нее нет. Еще год, наверное, мрачно прикидывает Жукова. Но через год Арбенина умудряется каким-то невероятным образом так подстроить свой гастрольный график, что весь ноябрь целиком проводит с ними. Черный спортивный костюм, белые кроссовки, шапочка, из-под которой торчат отросшие выбеленные волосы, очки в черной массивной оправе. Парни вначале косятся на нее с подозрением, а потом как-то незаметно привыкают. Диана рубится с ними в карты во время длинных автобусных переездов, угощает коньяком. В обязательном порядке таскает Сурганову на обед и выгуливает вечерами по городам, в которых они играют. Торчит на чеке с термосом чая и контейнером с полезными безглютеновыми перекусами, потом весь концерт ошивается за кулисами. Вручает неизменный букет желтых тюльпанов после — будто недостаточно того, что дарят фанаты. Лена лишь закатывает глаза на все это. И еще Диана постоянно касается Светы: ладони, запястья, предплечья, плеча, поясницы, талии, колен, волос, шеи — неуловимо, но постоянно. Жукова пытается как-то посчитать, сколько раз она это делает, находясь рядом, но сразу сбивается. – Если бы ты еще кофе сама варила, и нам не приходилось бы пить эту бурду, цены бы тебе не было, – говорит директор, протягивая очередным утром бумажный высокий стакан. – Было бы на чем, – парирует Арбенина и кривится, сделав глоток. Кофе оказывается пережженным и горчит на языке. – Может, горелку газовую? – задумчиво бормочет она себе под нос. И действительно вечером притаскивает туристическую газовую печку. В ответ на недоумевающий взгляд Сургановой пожимает плечами: – Пригодится. Летом повезем Мартемок в поход. Четырнадцатого утром Маша привозит детей. Ворчит, что за работу нянькой ей не доплачивают, и у нее есть дела поважнее, чем мотаться по стране с двумя гиперактивными малолетками. Те, в свою очередь, награждают PR-директора фирменными арбениновскими презрительными взглядами — такими, что Жукова давится воздухом. По лицу самой Арбениной видно, что и она хочет сказать пару ласковых. Заметив вышедшую в холл навстречу Свету, двойняшки тут же с радостными воплями бросаются ей на шею. Диана наблюдает с каким-то странно-задумчивым выражением лица. В зеленых глазах эмоции, которые Лене не удается все распознать: и горечь, и нежность, и обожание. В мыслях неожиданно всплывают строчки из старой «Снайперской» песенки: «Не было любви красивее, не было любви фатальнее». Какими пророческими они оказались… Вечером на концерте снайперша поздравляет Сурганову вместе с «Оркестром» своей новой песней под оглушительные вопли зала. Дети с трудом вытаскивают на сцену огромную корзину белых роз. Обнимают скрипачку за талию с двух сторон крепко и сильно — так, что совершенно точно не планируют больше отпускать. И Сурганова, кажется, готова разрыдаться прямо там, но держится, гладит светлые макушки. Смотрит на Диану, будто кроме них двоих здесь и сейчас не существует никого и ничего. Арбенина мнется, держится за гитару, как за спасательный круг в реальность. И Жуковой остро хочется верить, что вот это и есть то самое: и жили они долго и счастливо. Но она гребаный реалист – и долго и счастливо не про Арбенину. Повезет, если та продержится еще хотя бы пару лет без злых разборок, скандалов и истерик. Не свалит в очередной туман, не пожалев даже собственных детей, и снова не будет проклинать Свету на каждом углу. И хорошо, если этот уход не сведет ту в могилу.

***

Марта со стоном скидывает шпильки и падает в плетеное кресло на террасе. Жукова, слегка не рассчитав силу, с грохотом ставит бутылку шампанского на стеклянный столик, садится напротив девушки и, с наслаждением вытянув ноги, запрокидывает голову назад. Все. Наконец-то тихо. Небо темно-синее, почти черное, с брызгами звезд. Где-то в отдалении слышится шум накатывающих на пляж волн с легким шелестом утягиваемого в пучину песка. С другой стороны — стрекотание цикад с редкими криками каких-то ночных птиц. – А ничего так получилось, – задумчиво тянет Лена. Нервное напряжение дня медленно выходит из тела. – Ага… – соглашается девушка. – Ты шампанское приперла на него любоваться? – Не рано, деточка? – с ехидством ласково интересуется женщина, выпрямляясь. – Не-а! – мотает головой младшая Арбенина и добавляет: – Мой брат только что женился, точно не рано! – Твой брат придурок. – Это даже не обсуждается, – хихикает Марта, дотягиваясь до бокала, наполненного мерцающей в свете фонарей золотистой жидкостью, но отпить не успевает. – Тебе не хватит на сегодня? – неожиданно звучит строгий голос Сургановой, и Лена, как нашкодивший школьник, тут же пытается спрятать бутылку под стол. – Мам… – наигранно вздыхает Марта. – Сегодня имею полное право упиться, у меня трагедия! Материализовавшаяся из темноты Арбенина деловито накидывает на Светины плечи темно-красный бархатный палантин и ставит на стол еще одну бутылку и два бокала. – Наливай! – командует она, сгребает в охапку свою скрипачку, и они устраиваются на свободном диване. – Ну, за долго и счастливо?! – скалится Диана. – Салют! Звучит легкий звон бокалов. Жукова задумчиво потягивает сладкое ледяное шампанское и с удивлением понимает: прошло десять лет и четыре месяца. – Я давала тебе месяц, – неожиданно вслух озвучивает она. – Что? – Арбенина хмурится, ее пальцы, поглаживающие шею Светы, замирают. – Когда ты нарисовалась после Ледового. Я дала тебе месяц. Я рада, что ошиблась.