Зимний медведь

***

      Ночь была холодной, но Ёжик спал без одеяла. Он ворочался и дрожал, обнимая прижатые к груди колени маленькими лапками.       Укрыться было нечем — все одеяла Ёжик изодрал иголками.       Он тысячу раз пытался быть аккуратным. Ложился строго на спину, еле дышал и воображал себя камнем — лишь бы не шевелиться во сне. И всё же каждое утро просыпался в куче разодранных тряпок.       Ёжик понял, что уже не сможет уснуть. Он встал, заварил себе чаю, зажёг лампу и принялся за чтение.       Книга была скучная. Зато про паровозы. Ёжик очень любил паровозы, хотя и не так сильно, как Крош.       «Я без хорошего паровоза и уснуть-то не могу», — однажды сказал он Ёжику, и тот накрепко запомнил этот способ борьбы с бессонницей.       Ёжик перелистывал страницу за страницей, но сон не шёл. За окном свистел февральский ветер. Он гнал колючие хлопья метели над крайолово-снежной пустыней. Ветер стучался в дом и выл.       К вою ветра добавился другой вой. Странный, тягучий, потусторонний. Озадаченный Ёжик выглянул в окно. По заметенному полю пролегла свежая рыхлая борозда. Ёжик окинул ее взглядом: борозда оказалась следом.       След тянулся за тучной фигурой, что брела, покачиваясь, сквозь снежные барханы. Фигура то и дело останавливаясь, задирая голову к Луне и завывая: «Ух, усиии!».       Ёжик испугался и присел, чтобы его не заметили в окне. Он пытался дышать как можно тише. «Ух, усиии! Уху, сиии вея!» Вой отдалялся, и от этого становилось легче. Скоро оно уйдёт. Скоро. А потом будет рассвет. Можно будет побежать к Лосяшу. Или Карычу. Или к Совунье. Спрятаться у них. На день, на два, на неделю. Навсегда. И оно не найдёт.       А если найдёт? Вдруг оно съест Лосяша? Или Карыча? Или Совунью? И вдруг… вдруг оно не наестся?       «Ухусии вея», — ухнуло совсем рядом. Ёжик затрясся, но все же нашел в себе силы выглянуть в окно. Из окна на него смотрели два огромных глаза, укутанных меховой оторочкой. Глаза были полуприкрыты, и тьма скрывала лицо. Но Ёжик его узнал.       Он быстро понял, в чем дело. Подбежал к двери, отпер засов, открыл. В комнату ворвался ледяной ветер. Выглянул. Все там же — у окна — стоял, пошатываясь, Копатыч.       «Ухусии вея щела…» — полухрапел, полувыл он.       Ёжик выбежал, взял Копатыча за руку и завел в дом.       — Ну конечно! — приговаривал он. — Все медведи как медведи, спят зимой, сосут лапу. — Он включил свет и рылся, ворча, в нижнем шкафчике трюмо. — Но только не наш дорогой Копатыч, да? Наш дорогой Копатыч, оказывается, лунатик. — Он выкинул из шкафа пару кастрюль, исписанных красными, цвета блошиного брюшка, маками по белой эмали. Те, брякнув, откатились. — Ходит, значит, по полям, пугает добрых маленьких Ёжиков.       Копатыч смотрел в потолок и раскачивался в такт одному ему слышимой песне.       — Ага, нашёл! — Ёжик вытащил небольшую кадку с мёдом. Он зачерпнул мёд ложкой и провёл под носом Копатыча. Тот неловко шатнулся, подался вперёд, и мёд оказался на его пышных усах. Липкие тугие капли свисали с морды, растягиваясь и норовя сорваться вниз.       Уверенно раздвинув пухлые губы, взметнулся из пасти упругий фалунский язык. Язык одним движением смёл с колючей шерсти мёд, не оставив ни капли.       Копатыч потряс головой, прогоняя наваждение. Его глаза вернулись на положенные им орбиты.       — Укуси меня пчела! — взбодрившись, он почесал голову и огляделся. — Неужто весна пришла?       — Нет. Ты, Копатыч, ходишь во сне.       — Беда! Я и тебя разбудил?       — Не переживай. Мне все равно не спалось.       — Прости, друг-Ёжик. Я пойду, – сказал Копатыч. Ёжику показалось, что тот дрожит.       — Не уходи, — сказал он. — Уже поздно, да и зима лютует. Оставайся у меня. Я какао заварю.       Копатыч кивнул и уселся за стол.       — Читаешь, поди? — спросил он, взглянув на книгу.       — Пытался, да не идёт. Хочешь, тебе отдам?       Копатыч посмотрел на обложку и прочел, как умел, по слогам:

«АТ-ЛАНТ РАС-ПРА-ВИЛ ПЛЕ-ЧИ»

      — Спасибо, Ёжик. Но уж больно она велика. Ты не обидишься, если я ей сортир подопру?       Ёжик очень уважал книги. Ни одной из них он не желал такой судьбы. Но точно знал, что никто, кроме него, читать эту однобокую скукоту не станет. Так чего пропадать добротной вещи?       — Не обижусь, — ответил он.       Копатыч кивнул. Затем кивнул ещё раз. Ёжик заметил, что его глаза снова норовят закрыться.       — Ложись на мою кровать, — предложил он Копатычу. — А утром я провожу тебя до берлоги.       Копатыч забрался, маленько поворочался, да и уснул.       Ёжик ждал, что Копатыч захрапит, но тот лишь едва сопел. Он побродил по дому, отхлебнул чаю, слизнул с ложки оставшийся мёд и улегся рядом.       Повеяло теплом, и Ёжик внезапно понял, что шерсть Копатыча может быть лучше любого одеяла. Повинуясь слепому наитию, он придвинулся ближе к медведю и уткнулся мордочкой в его горячее плечо.       Ёжик чувствовал себя неловко. С одной стороны, нехорошо мешать друзьям спать. С другой стороны, это был первый за много ночей шанс хорошенько выспаться, не боясь мороза.       Он внимательно посмотрел на Копатыча. Тот почивал крепко, и ничто не могло потревожить его сон. Тогда Ёжик, не в силах себя контролировать, весь, на сколько хватило, укутался в жаркую пышную шубку. Чтобы получить еще больше тепла, он обнял Копатыча лапками.       Ему стало хорошо. Преступно хорошо, если сравнивать с тем, как приходилось спать раньше. От этого освобождающего удовольствия у Ёжика на глазах замерцали, словно зимние звездочки, слёзы. Он улыбался.       Согретый и убаюканный, Ёжик провалился в мир сновидений. Засыпая, он не заметил, как Копатыч обнял его в ответ.

***

      Было далеко за полдень, когда Ёжик проснулся. По телу разливалась сладкая истома. Он оглянулся. Копатыча не было. Что ж, теперь они увидятся только весной, подумал Ёжик. Выходит, эта ночь останется единственной. Но одна эта ночь стоила тысячи дней...

***

      Копатыч вернулся в свою берлогу на рассвете. Он бросил книгу, которую дал Ёжик, на прикроватный столик. Падая, она задела будильник, и тот повалился на бок, а за ним упала и рамка с фотографией.       — Эх, незадача, — посетовал Копатыч. — Такая полезная вещь, и такая неустойчивая!       Он взял будильник и переставил время пробуждения с февраля на апрель. Рамку с фотографией Ёжика он поставил на книгу. Затем он лёг и, находясь на границе нового долгого сна, пробормотал:       — Спокойной ночи, будильник. Спокойной ночи, книжка. Спокойной ночи, Ёжик… Мой Ёжик…