Болезнь

      Адаму Миллигану восемнадцать лет, когда он задыхается прямо на паре по философии и спешит в туалет откашляться, ведь в горле что-то ощутимо застряло. А потом он неверящим взглядом смотрит на фиолетовые лепестки, и на душе до того погано, что губы сами кривятся в горькой усмешке, а в серых глазах будто всякая жизнь уходит, оставляя лишь пустоту, от осознания.       «Только этого мне не хватало для полного счастья», — фыркает Адам и вытирает рот рукавом пиджака. Горло болит нещадно, простое першение — такое привычное для Миллигана — переходит в почти беспрерывный кашель, а поганое ощущение лепестков в глотке никак не пропадает, только вот сколько бы не откашливался студент, наружу ничего не лезет, да и дышит куда свободнее. Это не может не радовать.       — Как же мне, сука, повезло. — Миллиган криво ухмыляется и с ненавистью смотрит на фиолетовые лепестки, измазанные в крови.       Только ему могло так повести. Хотя нет, Сэму повезло едва ли больше. Только вот история его красных камелий окончилась нежными объятиями и тихими признаниями в любви.       Адаму же едва ли светит взаимность. Ведь он, студент первого курса медицинского, умудрился влюбиться в своего учителя философии. До такой степени полюбил добрую полуулыбку и спокойный несколько хриплый голос, красивое тело, что заболел. Смертельно, едва ли излечимо.       Грёбаное ханахаки.       Миллиган поднимает взгляд на зеркало и смеётся. Истерично и совсем не весело. Потому что в его жизни — как у истинного Винчестера — очередной огромный пиздец с летальным исходом, перед которым его ждёт столько мучений и приступов удушения, что хоть сейчас иди пистолет покупай для более лёгкой и быстрой кончины. Только вот жизнь Адам любит, любит сильнее собственных нервов.       А ещё совсем чуть-чуть, но он надеется на взаимность. Глупо и непозволительно наивно.       Михаил Новак никогда на него не посмотрит так, как того хочется Миллигану.

***

      Адам заходит в квартиру, тихо закрывая входную дверь, и раздевается, пустым взглядом смотря перед собой. И ничего не видя. Потому что в голове нет абсолютно ничего, а картинка, отображающая реальность, расплывается, словно у Миллигана минус три на оба глаза. Только это отнюдь не так. Он просто сходил к врачу, дабы узнать сколько ещё может прожить.       Лучше бы не ходил.       «Мне очень жаль, мистер Миллиган, но без операции вы проживёте максимум полгода», — проносятся в голове слова врача, и от этого хочется забиться в угол и с ненавистью смотреть на фотографию учителя философии, что была добыта с таким трудом.       — За какие грехи мне этот пиздец? — устало выдыхает Адам, падая на диван и смотря куда-то в потолок.       Он думает обо всём на свете и старается не вспоминать сегодняшний день. Потому что мистер Новак так обеспокоенно смотрел на него, стоило сказать, что Миллигану придётся уйти с пары пораньше из-за врача, с такой искренностью желал ему выздороветь, что юношу в тот же миг начали душить фиолетовые лепестки. Он помнит, как едва не рухнул на колени от пожиравшей всё тело боли. Ситуацию усугубил и обострившийся фарингит, а ещё забытые лекарства.       Которые Адам всегда берёт с собой.       После такого появляться в университете — и уж тем более на парах по философии — не хочется совершенно, а предложение братьев перебраться куда-нибудь поближе к родному Лоренсу кажется чертовски заманчивым. Да вот тревожить Дина и Сэма, чья жизнь только-только стала налаживаться… Правильно ли это? Имеет ли Адам право беспокоить их своими необратимыми последствиями? Он ведь чужой, бастард, ошибка молодости, пусть Винчестеры уже не раз доказывали обратное, доказывали, что принимают его… Миллиган не может поверить до конца, не хочет обременять столь добрых к нему людей. Хотя, он более чем уверен, после его смерти братья как только не будут его называть, какими только проклятиями не будут обсыпать, но он доставит им ещё больше боли. Так что же выбрать?       Юноша устало выдыхает и потирает глаза. Хочется просто спрятаться ото всех проблем, отгородиться от всего мира и просто наслаждаться одиночеством без страха умереть в любую минуту. Умереть мучительно, от удушения.       Господи, спаси.              

***

             Адам живёт — старается, по крайней мере — и наслаждается оставшимися ему днями. Это, правда, сделать сложновато, учитывая, что ханахаки теперь жизнь ему портит от одних только мысли или упоминания. Проще говоря, круглосуточно. Но это мелочи скоротечной жизни. Проблема в другом.       Дин и Сэм прознали о болезни, а потому Миллигану тут же устроили промывку мозгов. А теперь они пытаются уговорить его на операцию.       — Адам, это для твоего же блага! — повышает голос старший Винчестер, хмуро смотря на младшего. — Или ты хочешь умереть, потому что какой-то уёбский философ не отвечает тебе взаимность?!       — Он не уёбский, — шипит в ответ Миллиган, сжимая ладони до побеления костяшек. — Не смей его так называть!       — А-а-ада-ам, — буквально рычит Дин.       Их обоих трясёт, обоим неприятен этот разговор. Но никто уступать не собирается, потому что Дин не хочет терять брата, которого совсем недавно обрёл, не хочет видеть, как Миллиган медленно и мучительно умирает, не хочет вновь стоять перед чьим-то могильным камнем. Адам же…       — Я не хочу умереть, Дин, — тихо говорит юноша, пряча лицо в капюшоне толстовки. — Но лучше умереть, чем лишиться всяких чувств. Ты и сам это знаешь, мы проходили подобное. И я… не хочу испытывать на себе отвратительность единоличного господства разума.       — Адам…       — Ну всё, Дин, Адам, хватит, — встревает Сэм, вставая между братьями. — Мы так ни к чему не придём.       Миллиган и старший Винчестер переглядываются и синхронно хмыкают, но кивают.       Операция больше не упоминается.              

***

             Адаму Миллигану восемнадцать лет, и он окончательно свихнулся на почве собственной любви, переживаний и огромной горы потраченных нервов. Потому что иначе объяснить то, что он стоит сейчас перед Михаилом Новаком и собирается признаться ему в своих чувствах, юноша не может. Это ведь чистое самоубийство. Весьма оригинальный способ суициднуться, между прочим.       Нет, ну он определённо сошёл с ума.       — Ты что-то хотел, Адам? — удивлённо спрашивает преподаватель, а Миллиган готов сквозь землю провалиться от стыда и нервозности.       — Д-да, мистер Новак. Хотел… — тихо отвечает юноша, смотря в пол. Господи, как же это сложно!       «Ну же, тряпка, соберись!» — раздражённо даёт себе мысленный пинок Адам, и совсем неожиданно появляются силы сделать что-то невероятно глупое и безрассудное. Например, поцеловать предмет своей смертельно опасной любви. Поэтому Миллиган резко хватает ворот рубашки Михаила и притягивает мужчину к себе, прижимаясь сухими от нервозности губами к губам Новака. Ничего больше, лишь невинное соприкосновение губ, через которое парень старается передать всю свою любовь, всё отчаяние, что одолевает его. И чувствует, как его обнимают за талию, притягивают к себе ещё ближе и… углубляют поцелуй. И от этого Адам готов грохнуться в обморок от счастья и неверия, но лишь сильнее стискивает пальцами ткань, с большей пылкостью старается передать все свои переживания в желанном поцелуе. Он не знает сколько ему осталось, но точно знает, что подступающее чувство удушения совсем скоро захватит всё тело, и возможности насладиться результатом своего воистину сумасшедшим поступком он уже не сможет. Именно поэтому Миллиган тянет до последнего, поэтому прижимается к Михаилу и с сожалением отстраняется, когда кислорода уже совсем нет в лёгких.       — И что это было?.. — хрипло спрашивает преподаватель, чуть улыбаясь.       И от этой улыбки Адам задыхается.       То ли от счастья, то ли от чёртовых лепестков.