Возвращение

Когда Перси открывает глаза, то видит лишь идеальную белизну. Когда он закрывает их, то все равно видит её — одно большое белое пятно, как будто у него не осталось воспоминаний; все стерто — и будущее, и прошлое. Он не знает, где находится, и ему не очень-то интересно. Все, что могло случиться, уже случилось — это единственное, что он точно знает. Ему неожиданно удобно лежать. До этого он долго-долго лежал в неудобной позе, не в силах пошевелиться и позвать на помощь. Что произошло? Нет, еще слишком рано. Его память еще не проснулась. Он осторожно двигает пальцами, и те подчиняются так неохотно, что кажется, между их движением и его желанием пошевелиться проходят минуты. Ему не больно, и это кажется странным. Хоть сейчас он не чувствует боли, его тело помнит о ней. Он прикладывает все силы и снова сгибает пальцы, пытается сжать их в кулак, и кто-то вдруг накрывает его ладонь — это так неожиданно, что Перси вздрогнул бы от испуга, если бы мог. — Это я, — доносится до него голос — очень знакомый, и все-таки ему не мешало бы представиться, потому что Перси не помнит, он ничего не помнит. — Слышишь? Это Билл. Так гораздо лучше. Имя Билл заставляет что-то брезжить в его памяти, этот след не уничтожить просто так. — Билл… — он слышит собственный голос — надо же, оказывается, он все еще способен говорить. — Билл. — Ты ведь помнишь, кто я? — спрашивает тот со смешком, очень натужным и горьким — на самом деле, Биллу совсем не весело. Перси не хочется расстраивать его еще сильнее, ответив «нет», но, кажется, у него нет выбора. Билл наклоняется, и Перси чувствует прикосновение его волос. Длинные волосы. Билл всегда носил их с гордостью. Как он мог это забыть, как он мог — пусть на мгновение — забыть собственного брата? — Конечно, я помню, — отвечает он. — Билл… Что ты здесь делаешь? — Может быть, ты все-таки что-то неверно помнишь, раз задаешь такие вопросы? — Глаза Перси все еще закрыты, но он отчетливо может представить, как тот хмурится. — Я направился сюда, как только узнал, что случилось. «А что случилось?» — хочется спросить Перси, но он ничего не произносит вслух. Впрочем, Билл понимает его и без слов. В конце концов, они братья — Перси знает, что в этом он точно не ошибается. Братья, но… откуда между ними могло взяться взаимопонимание, ведь они давно не общались? Ведь так? Откуда-то он помнил и это тоже, но именно это предпочел бы забыть. — На Министерство напали Пожиратели Смерти, — тихо говорит Билл. — Вообще-то, они пришли за отцом, но ты его защитил. Ты этого не помнишь? — Перси пытается покачать головой. — Он тоже в больнице, на другом этаже. Думаю, скоро ему разрешат тебя навестить. — Билл осторожно добавляет: — Ты ведь понимаешь, что находишься в Святом Мунго? На этот раз Перси пытается кивнуть. — Давно? — голос изменяет ему, он едва шевелит губами. — Уже почти две недели. Две недели — это очень долго. Быть две недели без сознания в лучшей больнице для магов обычно значило что-то плохое. — Ты уже приходил в себя раньше, — говорит Билл. — Просто ты об этом забыл. Перси все-таки открывает глаза и видит его робкую улыбку, от которой совсем не легче. Но Перси легче хотя бы от того, что Билл рядом, что Билл не отвернулся от него, как от предателя, которым Перси долгое время был. Билл — самый близкий ему человек, так уж сложилось. Билл и… — Он не придет, — шепчет Перси. — Да?.. — Кто? — Билл наклоняется еще ниже. — Отец? Нет, я ведь сказал, что он придет, как только ему разрешат ходить! Или даже еще раньше, пока никто не видит. Или ты не про него? Про Рона? Чарли?.. Перси стыдно признаться, что сейчас все, кроме Билла, кажутся ему лишь смутными тенями, дорогими сердцу, но в то же время очень далекими людьми. Все, кроме Билла и… Ему кажется, если он не вспомнит имя прямо сейчас, то не вспомнит уже никогда. — Оливер, — вырывается у него. Билл застывает на мгновение. — Оливер Вуд? — уточняет он, как будто это не очевидно, и тут же спохватывается: — Ах, да. Вы ведь… вы ведь встречались? — Да, — его язык понемногу начинает заплетаться. — Но потом мы расстались. Он уговаривал меня не идти на работу в Министерство, совсем как вы. Но я его не послушал, — Перси чувствует, как две слезинки — одна слева, другая справа, — синхронно сползают по его вискам. Он потерял обоих одновременно — и Билла, и Оливера. Расставаясь с одним, он почему-то надеялся сохранить второго, а потом вдруг оказалось, что не осталось никого. — Я уверен, что он тоже придет, — Билл ласково вытирает ему слезы, и новых не появляется. Перси кажется, что он весь иссушен. — Я найду его. Он просто ничего не знает. Перси… мне стыдно, что я не подумал об этом, что я совсем забыл… не придал этому значения… — Не зови его, — просит Перси. — Он все равно не придет. Я не хочу… знать точно, что он решил не приходить. Я лучше буду думать, что он просто ничего не знает. — Не говори ерунды, — перебивает Билл. — Я свяжусь с ним сегодня же. А завтра он будет здесь. Может быть, вы и не будете снова вместе, но он придет, я обещаю. Перси закрывает глаза. Он безоговорочно доверял Биллу и не послушал только единожды — когда Билл сказал ему, что работать на Министерство — больше, чем просто плохая идея. Если бы он прислушался к нему тогда, все пошло бы совсем по-другому. Он вдруг вспоминает еще один кусочек прошлого — спальню в Хогвартсе, маленькую комнату на самом верху башни, и Оливер сидит на его постели и что-то рассказывает, улыбаясь, — что-то о квиддиче, наверняка о квиддиче. Картина постепенно стирается и оставляет за собой только лишь белизну. Он предпочел бы проваливаться в темноту — ему кажется, так было бы намного приятнее.

***

— Перси? — его снова кто-то зовет. Перси интересно, можно ли не отвечать, но это не просто бесплотный голос, от которого можно отмахнуться; зовущий трясет его — осторожно, но настойчиво. — Прости, но колдомедики сказали, что тебе полезно просыпаться и говорить. Ну, раз они так сказали… Перси всегда умел подчиняться чужому авторитету, да, Перси? — Привет. — Из белизны выплывает знакомое лицо, и губы Перси сами собой складывается в округлое: — О… — дальше проще: — Оливер. — Он самый. — Оливер рассеянно треплет волосы на затылке. — Послушай, Перси… Ты ведь не думал, что я не приходил только потому, что не хотел приходить? Не отвечай, это был риторический вопрос. Я знаю, что именно так ты и думал. Но я исправлю это, ладно? Что бы ни было раньше… это неважно сейчас. К счастью или к сожалению, Перси не помнит, что было раньше. Кажется, это было что-то очень хорошее, что-то, что потом исчезло по его вине и сейчас снова маячило робкой надеждой. — Так или иначе, это Билл сказал мне о том, что случилось. Сам понимаешь, в газетах сейчас не пишут ничего подобного. Все важное держится в тайне. Билл? Что это значит — Билл сказал ему? Его брат Билл, которому он давно прекратил посылать сов с письмами? Это невозможно, и зачем только тревожить его воспоминаниями о Билле? — Перестань, — бормочет Перси, в его горле скребет, и это не только от жажды. — Билл не мог тебя послать. Мы с Биллом… мы не виделись с ним уже много месяцев. Он не захочет меня видеть. Не после того, как я предал семью. — Ты заблуждаешься, — тихо отвечает Оливер. — Ты вообще помнишь, почему тут оказался? Хотя о чем это я спрашиваю — ты даже не помнишь, что разговаривал с Биллом вчера. — Перси хочет ответить, что не нуждается в сладком обмане, что он не разговаривал с Биллом с тех пор, как они крупно поссорились из-за его новой работы, но у него нет сил спорить. Оливер тем временем продолжает: — Он предупредил, что после тех… после тех заклинаний, что на тебе использовали, у тебя могут быть проблемы с памятью. Остается только надеяться, они скоро пройдут. Перси не хочет слушать все это. Он ничего не хочет слушать и ничего не хочет понимать — так всегда было с ним, он отказывался слушать и понимать, и это загнало его на самое дно, откуда не выбраться, но Оливер почему-то решил нырнуть на это дно. Этим нужно было воспользоваться. Едва ли еще хоть однажды у него будет такой шанс. Перси протягивает руку и вслепую хватает Оливера — кажется, за рукав. Он знает, что его хватка слаба и от нее легко избавиться. Но Оливер не пытается этого сделать. — Хочешь, я все-таки позову Билла? — спрашивает он, и Перси чувствует слабое раздражение — зачем тот так упорно растравляет ему душу? — Он не придет, — повторяет он. — Можешь даже не пытаться. — Он не помнит их ссору, но помнит смутное ощущение боли. Было ли Биллу так же больно, или он чувствовал лишь праведный гнев? — Я бы хотел этого больше всего на свете, но Билл не придет. Может быть, чуть больше он хотел лишь того, чтобы Оливер остался подольше. Вернее, он хотел и того, и другого в равной степени, но раз уж первое остается невозможным… Он сжимает рукав Оливера так крепко, как только может, его рука дрожит от усилий. Один за другим Оливер медленно разгибает его пальцы — сейчас он уйдет! — но потом вдруг оставляет ладонь Перси между своими. Он делал так раньше — когда Перси еще не был слепым идиотом. Кажется, это было очень давно. — Когда ты уйдешь? — Хочешь, чтобы я ушел? — серьезно спрашивает Оливер. — Нет!.. — лихорадочно говорит Перси, торопясь объяснить, что Оливер всего лишь неправильно понял его; он устал от того, что его неправильно понимали — но пора признать, что он сам виноват. — Нет, я просто… просто хотел узнать… сколько есть еще времени. — Он всегда любил точность. Он хочет знать — в минутах, в секундах — сколько еще Оливер будет рядом, чтобы… он и сам не знает, зачем. К счастью, Оливер все-таки понимал его чаще остальных. Для Перси это было самым главным, когда они были вместе. Вот и сейчас Оливер наконец-то догадывается ответить: — Я буду здесь, пока не закончатся приемные часы. И приду завтра. — У Перси вдруг начинают отчаянно слипаться глаза — какая жалость, кажется, он так и не сумеет насладиться присутствием Оливера, выжать из этого присутствия все крохи — на будущее, про запас. Впрочем, он ведь сказал что-то про завтрашний день? Стоило ли об этом мечтать? — Пожалуйста, свяжись с Биллом, — из последних сил просит Перси. Он не верит, что Билл может прийти тоже, но, в конце концов, отчего бы не попытаться? Ему больше нечего терять. Если Билл не придет, он не разочаруется слишком сильно — он постарается не ждать этого, не верить в то, что Билл сможет простить его. Но если это случится… если это вдруг случится, и Билл выслушает его жалкие извинения… Оливер тяжело вздыхает, и этот вздох напоминает ему что-то… кого-то, но Перси не помнит. — Хорошо, — шепчет Оливер. — Я его приведу. — Спасибо. Перси мерещится, что у Оливера отрастают длинные рыжие волосы, которые тот собирает в конский хвост. Потом он засыпает.

***

А потом рыжие волосы, собранные в хвост, он видит уже наяву. Так ему кажется. Он несколько раз моргает, прогоняя муть в глазах, и рыжее пятно становится только ярче, обрастает знакомыми чертами. — Билл. Билл, задумчиво смотрящий в окно, едва ли не подпрыгивает от неожиданности. — Перси! Хорошо, что ты очнулся. Я уже начал волноваться. Ты вчера очень… напугал Оливера. Он сказал, ты говорил обо мне так, словно мы не виделись накануне. Так что он просил обязательно зайти к тебе поскорее, и… — Постой, — устало просит Перси. — О ком ты говоришь? — Оливер Вуд, — очень мягко отвечает Билл. — Тебе о чем-нибудь говорит это имя? Перси демонстративно закатил бы глаза, если у него были бы на это силы. — Разумеется, — отвечает он. — Мы учились вместе. И… не только учились. Ты ведь сам все знаешь. — Билл знал о нем больше, чем кто-либо другой в этом мире. Даже когда их отношения начали трещать по швам, Перси продолжал рассказывать ему сокровенное, пока однажды, не сговариваясь, они перестали писать друг другу. — Знаю. А еще я знаю, что всего два дня назад я говорил с ним с глазу на глаз. Перси чувствует, как тоскливо сжимается его сердце. Даже если он заслужил это — он ведь имеет право на тоску? — Вот как… — он изо всех сил старается не выдать своего разочарования. Он не имеет на него права, но все равно его гложет печаль — если бы только Оливер пришел к нему… может быть, он нашел бы правильные слова, но тот решил не давать ему шанса. Перси знает, что лицо выдает его мысли. Даже годы работы в Министерстве не научили его всегда сохранять бесстрастный вид — он по-прежнему слишком легко хмурился, краснел и бледнел. К тому же, Билл всегда мог с легкостью догадаться о его настроении. Так повелось с самого детства. Только Билл мог прийти к нему в спальню с расспросами, если за завтраком ему показалось, что Перси выглядит расстроенным. Кажется, никто другой из членов их семьи не приходил в спальню Перси по своей воле. Наверное, Перси сам отучил их от этого, постоянно жалуясь на то, как близнецы мешают ему заниматься. — Что с тобой? — озабоченно спрашивает Билл, стараясь заглянуть ему в глаза. — Ты что-нибудь вспомнил? Да — но, к сожалению, совсем не про Оливера. — Нет… да… я… — лепечет Перси, чувствуя, как заливает краской его лицо. Он всегда ненавидел себя за то, что так легко краснел, — и вот опять, но перед Биллом почему-то совсем не стыдно. Он всегда стыдился не того, чего на самом деле следовало стыдиться. — Я бы хотел увидеть его. — Он вдруг шмыгает носом. Это так глупо. У Билла почему-то очень грустные глаза. — Он придет, — обещает он. — Я его из-под земли достану и притащу сюда силой, если понадобится, — он улыбается — но все еще невесело. Перси чувствует что-то, похожее на легкий испуг. — Не надо, — быстро просит он. — Я не хочу, чтобы ты его заставлял. — Хорошо, не буду. Не буду. — Билл гладит его по голове. — К тому же, я все равно не смогу заставить его, даже если захочу. Он ведь спортсмен. Сам знаешь, какой он сильный. Перси знает. Иногда он пользовался этой силой. Оливер защищал его, пока Перси сам не отказался от этой защиты. Билл защищал его дома, а Оливер в школе; интересно, давал ли им Перси хоть что-то взамен? Они оба нужны были ему, и исчезновение хотя бы одного делало жизнь невыносимой. Сейчас он, кажется, впервые почувствовал эту неполноту. Билл всегда оставался важен для него, но больше не был исключительно важен. Почему Билл продолжает что-то недоговаривать? Почему смотрит на него, как на маленького ребенка? Перси хочется подняться и все узнать самому, все осмотреть и понять, ему недостаточно обрывков чужих слов. Он поднимается на локтях и пытается сесть, и мир попеременно чернеет и белеет перед его глазами, а потом заваливается набок. — Постой!.. — Он чувствует ладони Билла на твоих плечах. — Что, по-твоему, ты делаешь? Тебе еще нельзя… нельзя вставать. Знаешь, сколько у тебя было сломанных костей? И оглушающих заклинаний… после такого долго не разрешают двигаться. Сломанные кости? Оглушающие заклинания? Перси кажется, что в его мыслях что-то начинает проясняться, но это всего лишь иллюзия. Он по-прежнему ничего не помнит — сплошные обрывки, смазанные картины недавнего и далекого прошлого, смешавшиеся в настоящий хаос. Он даже не помнит, давно ли закончил Хогвартс. Кажется, что очень давно. По крайней мере, он успел наворотить дел. Впрочем, чтобы сжечь мосты, много времени и не нужно. Дурак. Дурак. Дурак. Он снова плачет, и мир окончательно мутнеет в его глазах. Билл обнимает его за плечи, заставляет лечь, непрерывно что-то бормочет, и Перси разбирает только: — …сегодня вечером к тебе обратно придут колдомедики — не беспокойся, они сразу сказали, что будет тяжело избавиться от спутанности сознания, но в конце концов все встанет на свои места. И Оливер тоже придет, можешь мне поверить. Перси может и вовсе не слушать — слова не задерживаются в его голове, достаточно лишь голоса; и только одного он не понимает — когда же Билл успел его простить? Может быть, он просто ждет, пока Перси окрепнет достаточно, чтобы встать на колени перед семьей? Это кажется логичным. Такой исход понятен ему. Но все-таки ему кажется, что дело совсем не в этом.

***

Он почти не удивляется, когда видит Оливера, что-то читающего с маленького свитка. Это ведь его Оливер — ничего странного в том, что он пришел его навестить. Перси не сразу вспоминает, что нет никакого его Оливера, остался только Оливер Вуд, его бывший однокурсник, бывший друг, бывший… просто бывший во всех смыслах. Тогда почему он здесь? Чувствуя на себе его взгляд, Оливер быстро убирает свиток. — О… прости, Билл разрешил мне прочитать записи колдомедиков, хоть я и не член семьи. Ты не против? — Перси нет до этого дела, кроме того, он всегда считал Оливера членом своей семьи, может быть, даже более близким, чем его братья — кроме Билла. Даже больше — только Оливера и Билла он считал своей настоящей семьей. — Билл? Он… знает, что я здесь? — не стоило этого спрашивать. Биллу наверняка сообщили, и нет ничего удивительного в том, что он решил не приходить. Оливер почему-то смотрит на него удивленно, потом удивление медленно исчезает из его взгляда, и остается только печаль. — Думаешь, не стоит ему говорить?.. — Перси чувствует какое-то странное двойное дно в этих словах, но никак не может его нащупать. — Нет, не нужно, — решает он. Нужно быть последовательным, когда отворачиваешься от семьи, ведь так? Не стоит ждать, что к тебе прибегут на помощь по первому зову, если ты несколько лет вел себя, как сволочь. И хоть ему так хочется, очень хочется увидеть Билла — и Молли, и Артура, и Джинни, и всех остальных, но Билла больше всех — он не может себе этого позволить. — Я бы хотел извиниться… но лучше я напишу ему письмо. Ты… передашь? Оливер вдруг отчетливо всхлипывает. Это очень странно — и может показаться почти невозможным кому-то другому, но Перси знает об этой стороне Оливера, знает, что Оливер может быть мягким, сострадающим, чувствительным. Перси знает об этом больше остальных. Когда-то он ценил это больше остальных. Когда-то он нуждался в этом больше остальных. Подернутое туманом, прошлое выступает из него расплывчатыми силуэтами. Перси с трудом сжимает пальцы в кулак, понимая, что не сможет удержать перо. — Может быть, ты напишешь?.. Лицо Оливера снова дергается, но на этот раз он удерживает на нем выражение лживого спокойствия. — Ничего, напишешь потом, — говорит он с фальшивой бодростью. Оливеру всегда претила любая фальшь, но сейчас Перси не может отделаться от ощущения, что тот что-то скрывает. Если он так ненавидел фальшь, как сумел однажды полюбить Перси?.. — Хорошо, — послушно говорит он, и тогда Оливер бросается на него быстрее, чем раньше бросался на квоффл, так неожиданно, что Перси успевает испугаться — и вдруг воочию увидеть, как на него бросается кто-то совсем другой, и что-то кричит, и повторяет Круцио, направляя на него палочку. Он вздрагивает и пытается закрыть лицо руками, как будто можно отмахнуться от запрещенного заклинания, но кто-то держит его — Оливер, он как будто закрывает его своим телом от бури света и искр, несущих боль. Он поступал похоже уже не раз — Перси часто дразнили в первые годы учебы, но он никому не рассказывал об этом, даже Чарли, который в то время учился на другом курсе. Только Биллу. Он скучает по Биллу, всегда скучал, но ему не хочется показать, что Оливера ему недостаточно — не сейчас, когда Оливер обнимает его. Оливер ведь тоже уйдет? Это было бы справедливо, но Перси не хочется его отпускать, не хочется снова остаться одному. Глупо надеяться, что раскаяние повернет все вспять, но почему бы не забыть об этом на минуту? Или на две, или на три, или...

***

Когда белизна, безжалостно стирающая его память, отступает снова, Перси видит два силуэта, застывшие по разные стороны от его кровати. Он медленно ворочает головой с боку на бок, пока не убеждается, что один из них — не отражение другого. У силуэта справа длинные рыжие волосы — Билл?.. Он все-таки пришел его навестить? Или он приходил уже не раз? Слева Оливер — в последний раз они с Перси виделись почти год назад. Или день назад? — Вы… — Перси кажется, что ему в горло забили наждачную бумагу. — Вы оба здесь?.. — он не знает, что еще сказать. Ему кажется, что долгое время он смотрел то одним, то другим глазом, и, а теперь вдруг случайно открыл оба одновременно, и мир стал ярче, живее, наконец-то стал настоящим. Его память вдруг услужливо подсовывает воспоминания последних дней, но они больше не нужны ему, не сейчас. — Раньше мы думали, что будем мешать друг другу, если придем одновременно, что тебе хочется побыть с каждым из нас наедине, — подает голос Билл. — Но ты... постоянно забывал, и колдомедики начали говорить, что амнезия длится уже слишком долго, и мы решили — почему бы не появиться одновременно… Оливер согласно кивает. Перси переводит взгляд с него на Билла и обратно, как будто боится, что если перестанет смотреть на кого-то из них, тот исчезнет. Он забывал?.. Разве можно забыть кого-то из них? Он спохватывается и пытается дотянуться до каждого, протягивает сразу обе руки — только бы успеть, но никто не пытается уйти; наоборот, они придвигаются ближе; их прикосновения, кажется, способны склеить его память. — Простите, — больше ни одно слово не приходит к нему в голову, он слишком растерян. Билл делает странный жест рукой, как будто хочет отвергнуть его попытку, но говорит совсем другое: — Перси, ты извинился столько раз, что я сбился со счета. Прошу, не надо больше. И то, что ты сделал… это гораздо важнее. То, что он сделал? Ах, да. Отец. Бойня в Министерстве. Как глупо было заставить его выбирать сторону. Он мог сделать неправильный выбор, когда это касалось работы, перспектив, карьерного роста, образа жизни, но все это очень быстро перестало иметь значение, когда к ним пришла настоящая, смертельная опасность. — Перси, — в разговор вступает Оливер, — может быть, сейчас не лучшее время и место, чтобы говорить о нас, но ты должен знать, что в ближайшее время я никуда не собираюсь уходить. Это вовсе не обязательно значит, что они снова будут вместе. Перси понимает это, и все-таки не может удержаться от слабой улыбки. Он не заслуживает Оливера. Пока нет, но, может быть, однажды… — Билл?.. — вырывается у него. Тот фыркает. — Братьев, как известно, не выбирают, — хихикает он и спешно добавляет: — Но даже если бы я выбирал, я не предпочел бы кого-то другого на твое место, Перси. Билл никогда не лукавит, это Перси знает точно, но ему все равно сложно поверить в такие слова. Он слишком долго был разочарованием для всех, кто оставался ему дорог, но что, если он постарается это изменить? Сон незаметно окутывает его, как бы говоря — для больших перемен нужны силы, и его больше не встречает угрожающая белизна — он знает, что в этот раз ничего не забудет, даже то, что, может быть, предпочел бы забыть. Чтобы измениться, ему нужно все прошлое до самой последней секунды.