Pupa

Жарко. Тяжело. Горло дерет дымом, и Даби хрипло кашляет на каждом втором вдохе. Давно соженную кожу на левом запястье тянет — совсем не боль, но легкий зуд. Пламя стелется над его головой и, расцветая яркими вспышками, изо всех сил бушует за спиной. Все еще слишком слабое, чтобы действительно обжечь кого-то вроде него, оно кажется ненастоящим. Даби шагает по шатким обломкам полусожженного здания и в голове у него странно пусто. Только крутится чужой бред. Однажды, когда бар еще работал, Химико, надоевшая всем, кроме Твайса, поймала его у стойки. Разговорилась о высоком. «Ты ведь знаешь, что в жизни нет ничего важнее любви. Это самое вкусное чувство на свете, — Химико, чуть ли не закатывая глаза, улыбалась до тошноты нежно. Мечтательно. — Но еще лучше, когда это с соулмейтом. Без него ты как куколка, уже не гусеница, но еще не совсем человек. И, конечно, ваши узы гораздо сильнее, чем с этими надоедливыми родителями». Химико все говорила и говорила, выплевывала дешевые банальности о стуке чужого сердца в груди и трепещущих бабочках в животе. Даби слушал ее дерьмо краем уха, небрежно кивая невпопад. Помнил, как еще раньше она зачем-то рассказала им о том, что сделала со своими родителями. И едва ли ее суженому или суженой — один черт, Даби сомневался, что чертовой психопатке это принципиально — повезет больше. И словно того, что он терпеливо сидел рядом с ней и слушал ее бредни, было недостаточно, Химико наклонилась ближе, дернула за рукав своей нелепой кофты и пропела: «А вот тебе одиноко». И всегда будет, читалось в ее взгляде, насмешливом, как у падальщика. Одно бесконечно долгое мгновение он был готов спалить ее, не оставив и косточки, просто горсть гребаного чистого пепла. Его остановили нетерпение на ее лице и понятливо предложенная Курогири стопка. Но даже горечь выпивки, обжегшей глотку, не смогла вытравить ни горькую злобу, ни чужого ядовито-сладенького лепета. Горло казалось забитым пеплом. Сейчас оно пульсирует, словно в нем комком скопилась не копоть от дыма, а застряло его, Даби, сердце — такое же грязное. Он медленно идет по раскрошенному бетону, и собственные ноги кажутся далекими и чужими, бесполезными, как высохшие палки. Он весь как любовно сломанная и собранная заново марионетка. Ему кажется, будто кто-то подхватил когда-то оборванные им же самим нити и дергает за них, ведя как на поводке. Даби знает, куда. Он не видит Тодороки Шото, но чувствует его присутствие. Мимолетно знакомая еще с лета эйфория накатывает резко, топит в себе с головой, и сейчас Даби в ответе ни перед кем кроме самого себя. Он позволяет себе улыбнуться, почти не чувствуя, как натягиваются скобы в уголках рта. Химико, маленькая дурочка, ошибалась. Это не чужое сердцебиение, но медленное горение, коптящееся где-то под ребрами, терпеливо ждущее момент, когда можно будет распуститься плотоядным огненным цветком и сожрать наконец их обоих. Даби подходит к нему, не пытаясь скрыться, не думая уворачиваться. Каждый шаг — вспышка жара во внутренностях. Даби чувствует себя опьяненным и приятно заполненным. В какой-то момент ему хочется рассмеяться, счастливо и громко. Тодороки с трудом встает на четвереньки, его белые волосы и лицо под ними заляпаны кровью, сглаживая вечный разрыв. Он выглядит цельным, и это довольно иронично, учитывая то, что именно таким себя сейчас ощущает Даби. Тодороки, все еще не поднимаясь, медленно утирает кровь с лица и кажется растерянным до беспомощности — папочкин ледяной цветок, брошенный в мусоросжигатель. Он едва заметно вздрагивает, когда наконец замечает приближающегося Даби, и быстро осматривается. Даби чувствует — знает каким-то образом — что он не надеется на помощь, а ищет. — Кого-то ищешь? Папочку? Тодороки замирает, глядя Даби куда-то под ноги. Даби прикрывает глаза, но ничего не чувствует. На долю секунды где-то внутри него просыпается пустота. Она как ледяная крошка в мозгах, вытягивает наружу страх и сомнение. Даби ничего не чувствует и онемевшим языком выплевывает насмешливо: — Или, может, своего дружка? Тодороки Шото вскидывает голову и в его глазах настоящий ад. Он жжет сильнее пожара вокруг. Даби окатывает огнем взметнувшийся между ними лед. Пар слепит глаза и мешает дышать, или это вновь забившееся в глотке мертвое сердце. Тодороки на расстоянии протянутой руки — кожа на запястье пульсирует, ощущаясь чужой — и он бросается наугад. Безошибочно. Тодороки под ним лихорадочно дергается, пинает в живот и даже бьет головой в нос. Даби не обращает внимания, в голове набатом стучит истерически частый пульс, и он знает, что это не его собственный. Один взгляд. Это все, что ему нужно. Даби непослушными пальцами дергает чужой рукав и фыркает, видя под ним надежную защиту напульсника. Тодороки прячется от судьбы, и это почти трогательно. Даби свою сжег. Он не трогает запястья, но буквально плавит ткань на обратной стороне — чужой крик почти неразличим за шумом крови в ушах. Имя обжигает глаза и память. Это имя мертвеца. Все это так глупо. Даби смотрит на него всего секунду и смеется, устраивая ему похороны, такие, как умеет только он. Шото орет и вырывается, обжигает холодом, вспыхивает пламенем. Слезы в его глазах испаряются едва успевая выступить, но Даби без труда удерживает его на месте. Его собственное пламя сильнее. Всегда было. Даби смотрит на то, как его настоящее имя клеймом проступает на чужой коже, и почти физически ощущает, что их словно связывает нитью. Красной. Как что-то огромное, раскаленное до предела, натягивается где-то в его внутренностях. Будто и не нить вовсе, а подобие вены, в которой судорожно пульсирует давно уже прогнившая кровь — одна на двоих. Даби наконец-то находит свою вторую половину. Становится целым. Он больше не чувствует себя одиноко. И, что самое забавное — меньше всего он чувствует себя человеком.