Candy Crush

В детстве, да и сейчас раз уж на то пошло, мать Кацки просто обожала упрекать его в том, что все свои проблемы он создает себе сам. За годы подобные нотации стали настолько привычны, что он даже не утруждается прислушаться, если видит, что назревает новая волна ругани. Но сейчас, стоя в своей комнате посреди развороченной мебели, с трясущимися от злости руками и ебучим стояком, Кацки готов признать: в этот раз он действительно проебался. *** Все начинается с гребаного секретного санты — тупого развлечения для придурков, любящих халявные подарки. Кацки ни за что бы не принял участия в коллективном идиотизме, если бы не подначки от Соевомордого и Каминари. Не то чтобы он не понимает, что засранцы просто пытаются манипулировать им. Прекрасно понимает. Но поделать ничего не может — раздражение кислотой заливает те части мозга, что обычно отвечают за здравомыслие. В итоге он находит себя в общей гостиной, плотно зажатым между Киришимой и Каминари, вытягивающим из рождественского носка — колпак эти идиоты, естественно, где-то проебали — имя чертового Тодороки. Кацки хмурится, борясь с желанием перевернуть бумажку и проверить ее на наличие какого-то подвоха. Но это было бы глупо, так что он просто быстро сжимает ее в кулаке, а сам кулак сует под нос охренеть какому любопытному Каминари. Его это не впечатляет. — Ох, да ладно тебе. — В жопу. Вас всех, — выплевывает Кацки и встает с дивана, не забывая ткнуть локтями по ребрам обоих идиотов. — Мы пойдем за подарками завтра. Тот новый центр с этажом для картинга, в полдень, не опаздывай! — кричит ему в спину Киришима. Кацки показывает ему средний палец не оборачиваясь. *** Тем же вечером он идет в ванную за забытой утром зубной щеткой и натыкается на чистящего зубы Тодороки. У него влажные волосы, они чуть завиваются на концах и липнут к щекам — кажется, кое-кому нужна стрижка. Он выглядит странно нелепо с щеткой во рту. Кацки ловит себя на том, что замер у порога, рассматривая его и, скрипнув зубами, проходит вглубь комнаты. Его собственной нигде не видно. Воздух будто бы слегка трещит от напряжения, и Кацки не удивляется, когда обернувшись сталкивается взглядами с Тодороки, наблюдающим за ним в отражении зеркала. Засранец даже не меняется в лице, поняв, что его поймали. — Чего тебе? Тодороки пожимает плечами и, вынув щетку изо рта, сплевывает пасту. Затем полощет рот. Все это время он смотрит на Кацки в зеркало с выражением, которое вызывает желание протереть отражение его лицом. Кацки и сам не знает, почему он этого не делает. — Ничего. А тебе? — наконец отвечает он абсолютно спокойно. Вот же ублюдок. Кацки уже открывает рот, чтобы сообщить ему об этом, когда Тодороки всполаскивает свою щетку, смывая с нее пену. Кацки с силой захлопывает рот — что-то в его челюсти щелкает — и пялится на нее. На свою гребаную щетку. — Какого хрена?! Тодороки только слегка хмурится, когда он буквально выдирает ее из его пальцев. — Это... — Моя гребаная щетка, мать твою! Кацки смотрит на то, как он складывает губы в небольшое «о», и едва удерживается от того, чтобы врезать ему. Засранец Тодороки совсем не выглядит как кто-то, кому противно. Но что хуже всего, Кацки не чувствует отвращения и сам. Почему-то чужое спокойствие выбешивает его гораздо больше. — Прости. Моя тоже красная. — У моей зеленые щетинки, придурок. Ты вообще обращаешь внимание на то, что таскаешь в рот? — огрызается он и тычет щеткой в чужое лицо. Тодороки косится на нее, едва заметно хмуря лоб, и переводит на Кацки заметно похолодевший взгляд. — Успокойся. Из нас двоих пострадавшая сторона — я. — Какого?!.. — Кацки даже слегка задыхается от возмущения. — Я куплю тебе новую завтра. — Мне от тебя нахрен ничего не нужно, — выплевывает Кацки. Тодороки хмурится уже сильнее, но Кацки только поворачивается к нему спиной и идет к выходу. Он отметелит Тодороки на завтрашнем занятии, где они по жребию выпали партнерами. Драка прямо сейчас не продлится долго, а если Айзава сильно взбесится, то его и вовсе могут отстранить от занятий. Снова. — Тогда тебе не повезло. Это определенно намек. — Забей. Или поменяйся с кем-нибудь, пофигу с кем. Я не возьму херню, купленную тобой на отвали. Кацки кидает на него самый свирепый взгляд, который только может из себя выдавить, но чертов ублюдок только поджимает губы. В уголке его рта осталось пятнышко пасты. Почему-то Кацки не может отвести от него взгляд. — Если ты так хочешь. Хотя не думаю, что мой подарок был бы так уж плох. Что-то громко трещит, но Кацки не обращает на это внимания, только рычит: — Твой был бы худшим, двумордый. Кацки уже выходит за дверь, когда в его спину тычется холодное: — Если только после тебя. Уже у себя в комнате он понимает, что забыл выбросить щетку. Она расколота пополам. Он долго пялится на нее, кипя от злости, прежде чем швырнуть наконец в мусорку и завалиться спать. Утром он определенно выбьет из Тодороки все дерьмо. И начнет с того, что разобьет его ебучий рот. *** Надрать Тодороки задницу так и не получается. Ублюдок просто чертовски хорош и бой превращается в соревнование на выносливость. К концу урока Кацки с трудом выцарапывает ничью. Нечеловеческая усталость не мешает ему буквально трястись от злости, и он — прожигает взглядом — пялится на Тодороки до конца занятий, едва ли обращая внимание на что-либо другое. Скорее всего именно это и позволяет Киришиме с остальными придурками затащить его все-таки в торговый центр. В чувство его приводят ехидные улыбочки, расплывшиеся на чужих лицах с его приходом. Они бесят до чертиков, и он всерьез подумывает уйти. Но что-то — все, но особенно радостно-выжидающие рожи Каминари и Соевомордого — подсказывает ему, что это определенно расценили бы как бегство. Кацки остается и пытается расплатиться тем, что критикует любое дерьмо, которое они находят. Не то чтобы это требовало от него особых усилий. И не то чтобы это действительно работало — с каждым его комментарием чужие ухмылки становятся все шире и шире. Кацки едва удается подавить желание взорвать к чертям задницу Каминари. Последнее, что ему сейчас нужно — это оказаться принятым за террориста. В какой-то момент Киришиме удается затащить его в магазин одежды. Кацки скептически осматривает стойки с уродливыми до рези в глазах рождественскими свитерами, возле которых восторженно тот тут же начинает крутиться. На секунду в голове мелькает мысль купить один — максимально блевотный, желтый с красными оленями и зелеными елочками — просто чтобы оценить реакцию Тодороки. Искушение дьявольски сильное, но затем Кацки вспоминает его вчерашние слова и черта с два он позволит им оказаться правдой. Он купит хороший подарок. Хороший достаточно, чтобы утереть ему его самодовольный нос. В итоге ему удается отыскать в груде рождественского кошмара приличный подарок и, расплатившись, он сваливает из магазина, не забыв показать средний палец начавшему возмущаться Киришиме. Что уже начинает превращаться в новогоднюю традицию, но ему это более чем нравится. Охваченная почти болезненным предпраздничным возбуждением толпа шумит и пихается, всячески действуя на нервы. Настроение падает еще на пару этажей ниже плинтуса и Кацки невольно отвлекается, выходя из лифта слишком рано. Он раздраженно бьет по кнопке лифта, но в последний момент просовывает руку в закрывающиеся створки. На витрине прямо перед лифтом выложены фалломиаторы и это совсем не то, что должно выставляться у всех на виду. Кацки смотрит на панель лифта — последний этаж, насколько же он заебался, если очнулся только сейчас — и, подталкиваемый странным любопытством, идет вперед. Магазин на проверку оказывается магазином приколов, а не сексшопом, а фалломиаторы — леденцами. С минуту Кацки смотрит на тошнотворно реалистично вырезанную сладость кислотно-розового цвета, но затем в голове неожиданно вспыхивает кислая рожа Тодороки и Кацки ухмыляется. Конечно, он уже купил нормальный подарок. Но этот — определенно стоит свою пару тысяч йен. *** Первые шепотки тревожного «ты проебался» голоса в голове Кацки появляются, когда аккуратно развернув обертку своего подарка, Тодороки вытаскивает свитер и, сука, улыбается. С явно чрезмерным напряжением и любопытством наблюдавшие за этим придурки, которых ему приходится называть одноклассниками, одобрительно гудят, и Кацки не может не чувствовать удовлетворение. Свитер бежевого цвета, без единой нитки вырвиглазной рождественской расцветки и определенно Тодороки по размеру. Не то чтобы Кацки много знал о его размерах. Просто он не идиот и достаточно наблюдателен. В общем, Кацки почти доволен тем, как все в итоге сложилось. На мгновение он даже задумывается о том, чтобы отобрать у Тодороки коробку до того, как тот возьмется за второй «подарок». Но, с другой стороны, это означало бы что его заботят чувства засранца Тодороки и одобрение остальных придурков. Хотя в последнем случае ответственность лежит на них самих, так как их идея разворачивать подарки просто идиотизм. Так что Кацки остается сидеть на своем месте, лишь напрягаясь, когда выглядящий слегка удивленным Тодороки вытаскивает второй презент, завернутый в обычную белую бумагу. По комнате прокатывается заинтригованный гул. — Ну же, не тяни! Нетерпеливо взвизгивает Невидимка и Тодороки, не заморачиваясь с аккуратностью, просто срывает обертку. На несколько секунд комната погружается в напряженное молчание, и Кацки чуть слышно скрипит зубами. Тишину разбивает отчаянный вой Карлика. — Тодороки-и-и! Засранец, кто она?! Кто дарит тебе такие подарки?! Но Тодороки словно не замечает его, пристально рассматривает карамельный хуй в своих руках, пока не бросает вдруг взгляд прямо на Кацки. Кацки вздергивает подбородок и с готовностью сжимает кулаки, но выражение лица у Тодороки не злое — чертовски странное, но не злое. — Я не знаю. Кто бы это ни был, ему следует поработать над чувством юмора. Небрежно пожимает плечами Тодороки и кладет леденец в рот. Прямо, блядь, в рот. Глядя Кацки в глаза. Сука. Кто-то удивленно ахает, кто-то неловко смеется — Кацки на автомате отмечает это краем сознания, но по-настоящему видит только Тодороки, облизывающего карамельный, мать его, хуй. Только этот засранец может со спокойной — и при этом просто совершенно, блядь, блядской — рожей отсасывать леденцу. Кацки кажется, будто ему в вены впрыскивают жидкий огонь. Хочется вскочить и врезать по чужой роже, начисто стерев с нее все самодовольство и сломать заодно парочку зубов. Может быть, этим самым хуем. Почти не думая, он встает и делает пару шагов вперед. Только чтобы замереть на месте, когда Тодороки выпускает член изо рта. От его губ тянется тонкая ниточка слюны, и он снова наклоняется, на этот раз обхватывая губами лишь самый кончик. Вот же. Сука. Где-то за его спиной натянуто смеется Киришима, чертов Деку бормочет какое-то свое дерьмо, а Очкарик кричит девушкам отвернуться. Кацки вслушивается, пытаясь сконцентрироваться на хаосе вокруг. Но это, естественно, нихрена не помогает, когда Тодороки, этот чертов ублюдок, высовывает язык. Кацки плюет на все, взрывает к чертям столик с лежащими на нем закусками и уходит в свою комнату. *** Кацки доламывает прикроватную тумбочку, когда ему приходится признать, что его стояк — гребаная реальность, с которой нужно что-то делать. Он врывается в душ, все еще кипя от злости, и выкручивает холодную воду на максимум. Ледяные струи бьют ему в лицо, стекают вниз по шее и торсу. Одежда, которую он забыл снять, противно липнет к коже, и он стаскивает ее, швыряя куда-то в угол. Его чуть трясет, но Кацки знает, что это не от холода и просто чертовски хочет убить кого-нибудь. Желательно, гребаного ублюдка Тодороки. Вспоминать о котором было просто невероятно хреновой идеей. Перед глазами вспыхивают чужие губы, бледные на фоне кислотно яркой сладости, и Кацки бьет кулаком по плитке ванной. Что-то хрустит, и он не уверен, что это кафель. Ему плевать. Кацки жмурится, но картинка становится только ярче, буквально въедаясь в мозг. Он шепчет: — Да пошло оно все, — и выворачивает вентиль. Вода становится теплее, но Кацки едва это замечает. Он думает о том, как Тодороки взял в рот, заглотив сладость с такой легкостью, будто это был гребаный чупа-чупс, а не огромный, мать его, хуй. У него были расширенные зрачки, вспоминает вдруг Кацки, и вздрагивает. Перед его глазами снова встает лицо Тодороки, его пристальный взгляд и влажные губы, плотно натянутые вокруг гигантской конфеты. Кацки чувствует, как медленно горят его внутренности и с трудом давит стон, прикусывая случайно язык. От возбуждения болезненно сводит яйца и кружит голову. Он сдается и обхватывает ладонью член. Кацки прислоняется лбом к холодному кафелю стены, представляя, как вырывает леденец из чужих рук и, схватив Тодороки за отросшие волосы на затылке, заставляет откинуть голову. Кацки заставил бы его заглотить конфету еще глубже, давя до тех пока из глаз не брызнут слезы. Кацки толкается в руку и сдавленно шипит — мозоли на собственных ладонях жестко дерут нежную кожу. И близко не похоже на теплый влажный рот, думает Кацки и понимает, что это ебаный конец. Кацки быстро отдрачивает себе, уже не думая ни о каких гребаных конфетах. Только о своем члене, с силой толкающемся в чужую глотку, хриплых стонах задыхающегося ублюдка Тодороки и лихорадочном румянце на его лице. У него темнеет в глазах, когда он кончает, но он все еще может с кристальной ясностью представить сперму на чужом лице. И, когда почти сразу же после этого у него снова встает, Кацки ненавидит этот мир. И немножко себя. *** На следующий день Кацки идет в класс уже ближе к началу урока. Прямо перед ним спешат чертов Деку и, конечно же, Тодороки. Кацки морщится при одном взгляде на них, и стискивает руки в кулаки, когда задрот вдруг говорит: — Эм, а что ты сделал со своим подарком, Тодороки-кун? — Съел, — он отвечает спокойно и холодно. Кацки ускоряет шаг, готовясь схватить за ворот и врезать ему наконец, когда... — Я думал, что ты не любишь европейские сладости. Тодороки пожимает было плечами, но затем замедляет вдруг шаг, и оборачивается, глядя прямо на Кацки. Снова. — Эту я съел.