Когда ты улыбаешься

      Ночь выжигает мои пьяные мысли.       Видишь, как небо над нами зависло?       В эту звёздную осеннюю ночь Петя сидит на крыше один. Луна светит особенно ярко, совсем налилась, ибо полнолуние. Отсвечивает дорожку из разноцветных листьев внизу, Верховенский не видит, но помнит, что днём их было много, оранжевых, красных, коричневых. Но не за этим он пришёл сюда.       Звёзды. Его всегда манили звёзды. Всегда такие далёкие и недоступные, как Ставрогин… Петя вздрогнул, от такого сравнения, (нельзя, нельзя сравнивать звёзды и его лучшую половину, но он всё ещё не решил, что же лучше) сидеть здесь без пиджака особенно зябко, осень на дворе, дует ветерок.       Чтобы согреться у нашего с вами героя есть большая железная чашка с чаем (он уже давно научился подниматься, не разливая ни капли, а чтобы не обжигаться, бережно обматывал её небольшим, но длинным куском ткани, делал петлю и получалась что-то наподобие корзины) и тёплые бесконечно тянущиеся мысли о господине Ставрогине.       Сколько мне ждать, когда ты успокоишься?       Внимание твое — это моя утопия.       Ставрогин всегда спокоен. А вот Верховенского нужно успокаивать… Часто он восторженно рассказывает всякую чепуху, чтобы хоть на минуту завладеть вниманием Николая Всеволодовича. Хочет его взглядов и безумного смеха. Хочет, чтобы вместе навстречу новому, неизвестному. Готов убить за Николая, унижаться, собирать бабочек, ходить к свинарнику вместе… Николай не ценит, ему Пётр противен, именно поэтому последний не может найти внутренний баланс, советуется со звёздами по ночам, но те молчат, только иногда озорно подмигивая в ответ своим нежным свечением, перемигиваниями жёлтого, красного, голубого.       Ты заявляешь, что все будет, как было.       И в этот момент мою улыбку смыло.       — Помешанный, — бросает небрежно Ставрогин.       В Верховенском теплится надежда и он продолжает свой восторженный монолог. Он цепляется из последних сил, но теряется после очередной колкой фразы Николая:       — Вы что, всерьез на меня рассчитывали, да?       У Пети на глаза наворачиваются слёзы, ему хочется кататься в бессилии по траве, но он держится, потому что так нельзя. Не стоит быть слабым, люди такие, они как акулы, чувствуют запах крови, даже очень далеко и всё же приплывут, разорвут. Хотя, куда ещё больнее? Ставрогин просто затоптал протянутое ему сердце, пусть не совсем чистое, но Петя готов был, готов на многое, только бы со Ставрогиным, но и чёрт с ним, с сердцем…       Как мне понять, что это все не со мною?       Заплатил бы за это двойною ценою.       Я, Ставрогин Николай Всеволодович, в который раз убеждаюсь, что Верховенский не в себе… Почему именно мне довелось стать его солнцем? Ведь даже по цвету волос я не подхожу под эту группу. Солнце всегда улыбается. Пётр Степанович не особо корректен в обращениях и следовало бы ему почаще заглядывать в зеркало — ведь солнце, он сам, именно сам, потому что улыбается очень необычно.       Но всё равно желаю его придушить. Когда этот идиот поймёт, что лучше, помолчать когда они вместе? Когда-нибудь он доиграется и я заткну его. Может быть даже и поцелую, вот будет потеха, разврат неописуемый.       Когда ты улыбаешься, ноги подгибаются,       Тело рассыпается, планеты взрываются,       Когда ты улыбаешься, когда ты улыбаешься.       Конечно, я уже догадался, что прогнал Петра Степановича из своей жизни после того случая в саду…       Может правильно? Он полная мне противоположность. Радуется, как ребёнок, улыбается. Я совсем не могу видеть его чёртову улыбку. Кажется, Петя украл у меня нечто важное. Но я совсем не знаю что это и каким образом это вернуть.       Когда ты улыбаешься, ноги подгибаются,       Тело рассыпается, планеты взрываются,       Когда ты улыбаешься, когда ты улыбаешься.       С каждым новым днём я, обречённый идиот, понимаю, что готов в честь твоего приезда устроить ядерный взрыв. Я умру спокойно, да и ты не достанешься никому. Ты всё-таки украл у меня что-то, потому что мне тяжело, как узнаю, куда ты запропастился, найду, и высоковероятно, что получишь сполна.       Когда ты улыбаешься, ноги подгибаются,       Тело рассыпается, планеты взрываются,       Когда ты улыбаешься, когда ты улыбаешься.       Прошло три месяца, а я уже готов стреляться на дуэли из-за твоей улыбки… Мне часто снится, как ты смотришь на меня, что-то говоришь, а потом прижимаешь к стене и даёшь звонкую пощёчину. Одну, вторую… Обычно я не досматриваю сон до конца, он не успевает кончиться, я просыпаюсь, мокрые простыни. Становится более чётким, что ты у меня что-то украл! Забрал себе на прощанье? Но я же тебя не разрешал — приедешь поплатишься.       Когда ты улыбаешься, ноги подгибаются,       Тело рассыпается, планеты взрываются,       Когда ты улыбаешься, когда ты улыбаешься.       Забываюсь в новых порциях разврата. Ты знаешь, как это интересно? Нет, не знаешь! Уверен, что тебе нужно всё честно и пополам. Я не готов… А вообще хер с тобой, ты же давно уехал, чёртов Верховенский!       Я в ожидании чего-то опасного,       Магически белого, в жизни ужасного.       За эти несколько месяцев, что я не был в Скворешниках, мне довелось понять, что стоит ехать обратно. Стоит разбить сердце Николаю Ставрогину. С тех пор это стало моим основным планом и целью всей жизни! Меня очень позабавили новые мысли. А ещё я решил избить его красивое лицо. Чтобы не самовлюблялся, чтобы перестал смотреть влюблённым взглядом только на одного человека, и то, обман, собственный силуэт в зеркале.       Как оценить, что имел в наличии       Пустые места, они так идентичны.       Когда я среди ночи залезаю в открытое окно кабинета Ставрогина, потому что там совсем не темно, я застаю его спящим за рабочим столом. Меня это немного умиляет, я недолго любуюсь им, ещё более прекрасным во сне, затем же вспоминаю свою исходную цель, в ту минуту меня особо не трогает, то, что Николаю Всеволодовичу я несимпатичен. У меня просто маниакальная зависимость, я мечтаю дать ему по лицу.       Даю ему лёгкую пощёчину, чтобы проснулся.       –Ооох, Петя? Ты мне… Снишься? — сонно моргая, хриплым голосом произносит Николай Всеволодович.       Петя принимает это, как вызов, берёт не успевшего понять что к чему Ставрогина за края жилета и толкает его в угол.       Давай заполнять наши клетки агонией,       Пустым одиночеством, до боли знакомым нам!       Ставрогин окончательно просыпается от второй пощёчины и заливается своим утробным диким смехом. Получает ещё пару пощёчин. Всё, как в его снах, только они не в саду, но Николай по прежнему чувствует острое возбуждение от каждого сна. Это и чувствует Пётр Степанович и с расширенными от испуга глазами отступает.       Всё, что искал в себе, вновь и утонет       С каждым шагом я глотаю этот медленный допинг.       — Чего же вы, Верховенский?  — Ставрогину всё ещё весело.       Петя не знает, куда отступать, ноги прилипли к полу и он стоит. Пока держится.       Николай продолжает: — Вы украли у меня нечто важное.       — И что же? — надеть маску, посмотреть смело в глаза.       Минутная пауза, надвигающийся Ставрогин, и вот они уже в другом углу. Николай берёт Петю за подбородок, заставляя ещё раз посмотреть в глаза, наклоняется всё ближе и в самые губы выдыхает:       — Покой, — а затем со всей нежностью, аккуратно целует, осторожно, пробуя, спрашивая, дожидаясь ответа. И ему отвечают более смело, напористо, претендуя на верховенство. Они целуются до потребности в воздухе. Затем дышат так, будто пробежали марафон. Николай бросает короткое:       — Ваша улыбка бесподобна, Верховенский, — и утягивает его в новый более смелый поцелуй.