палитра

Первым появился зелёный. Арсений сначала даже не понял, не поверил, подумал — блажь, сон, да что угодно, с ним не могло опять это произойти, но кружка в руках упорно отливала блеклым зелёным цветом. Утро набирало силу, и Арсений видел пробивающуюся листву на деревьях и тусклые клочки травы на газоне у многоэтажки. Видел зелёные шнурки прохожего, зелёную футболку Матвиенко. Уже забыл, что в Москве столько зелёных машин. Арсений слишком ошарашен, чтобы говорить об этом Серёже, поэтому весь путь до Главкино они преодолевают молча: Матвиенко борется с зевотой, а Попов — с подступающей паникой, когда смотрит на выделяющиеся из общей картины ярко-зелёные столбы у Главкино. Внутри всё привычнее — Паша говорил, что студия почти вся синего цвета, который Попов пока не различает, так что дышать становится легче. Ровно до тех пор, пока в гримёрку, немного опоздав, не заходит Антон. Он ярко улыбается, но ещё ярче светят его глаза. Зелёные, знает теперь Арсений. * Он не смог бы сказать, когда именно это началось, не было никакого щелчка в голове, чтобы он вдруг чётко осознал, что с Антоном ему дышится чуть легче, что с ним приятно находиться рядом, смеяться и молчать, импровизировать и продумывать план — общей попойки, поездки в другой город, чего угодно. Может, это случилось, когда Антон случайно уснул у него на плече, а может, когда тот растянулся на заледеневшей дороге посередине декабря и наотрез отказывался подниматься, даже когда Арс ухватил его за руку. Может, когда у них был общий рейс — так просто совпало, — и Антон крутил кольца на пальцах и прикрывал глаза, нервно сглатывая, во время взлёта и посадки. Арсений занятой человек, ему не хватает времени отследить точку отсчёта, зато он точно понимает, что имеет теперь: по-прежнему серый асфальт, но тёмно-синюю рубашку и красные — почему никто не сказал? — штаны. Это всё не впервые, Арсений уже влюблялся, поэтому не стоит часами у зеркала в попытках посмотреть на себя новыми глазами — вместо этого он смотрит на Антона. На Антона, держащего в руках дурацкую ярко-розовую зажигалку, на Антона, крутящего на пальцах серебристые кольца, на Антона, краснеющего кончиками ушей. Арсений не может заставить себя отвести взгляд, и иногда это слишком очевидно; ему кажется, что Паша догадывается, хотя и молчит по поводу. На Антоне сегодня оранжевая толстовка — ему идёт, — и Арсений опрометчиво щурится на сигнальный цвет, в ответ ловя вопросительный зелёный взгляд. Он отрицательно мотает головой, не собираясь объясняться, а вовремя появляющийся Серёжа отвлекает внимание. Антон поджимает яркие губы так, будто что-то понимает. * Арсений думает, что непременно заметит, если Антон начнёт видеть цвета — почему-то он уверен, что Шастун пока не знает, как на самом деле выглядят его нелепые вещи и как тепло летними вечерами светят жёлтые фонари в парке. Арсений уже проходил через первую влюбленность, он знает изумленный и завороженный взгляд, знает, какими сбитыми с толку и радостными первое время выглядят влюблённые люди, и он не замечает этого в Антоне. Арсений понимает, что проебался, когда Антон просит Диму взять со стола зажигалку, а потом мотает головой, говоря: — Не, не эту, синюю. Он сразу же замирает, не фигурально прикусывает язык и зачем-то находит взгляд Арсения, который не успел выключить удивление. Дима — хороший друг и отличный товарищ — быстро хватает другую зажигалку и уводит уставившегося под ноги Антона прочь. Сердце у Арсения бьётся где-то в горле. Нехорошо. * Антон приносит на съёмочную площадку бумагу и фломастеры; непонятно даже, откуда взял — неужели купил? Действительно купил, как узнаётся позже, когда вместо перекура Антон кладёт перед ним лист бумаги с неумело выведенным контуром: солнышко в левом верхнем углу, под ним — домик на лужайке, справа деревце, на нем, видимо, яблоки. На небе кривые облака, потому что Шастун с младшей школы не рисовал. Следом он вытряхивает на стол фломастеры — вихрь красок рассыпается под его руками. Антон смотрит выжидающе, и всё становится просто как дважды два: Попов берёт зелёный фломастер и аккуратно закрашивает листву на дереве. Когда он заканчивает, наступает черёд Антона, и тот крутит в пальцах голубой фломастер несколько раз, прежде чем небрежно закрасить небо, немного заезжая за контур облаков. Крыша дома и яблоки выходят красными, кирпич получается жёлтым, а лужайка — салатовой. Арсений серым цветом дорисовывает вьющийся из трубы дымок, и, чувствуя, как горят щёки, откидывается на спинку стула, чтобы оценить плоды их совместного творчества. — Давно? — тихо спрашивает Шаст. — Не отследил. Пару месяцев. — Из-за меня? Арсений кивает, зная, что Антон уловит это боковым зрением. — А... — Ну конечно, — Антон поворачивается слишком резко, смотрит то ли с удивлением, то ли с обидой. — Из-за тебя. «Как ты мог подумать иначе?» почти слышит Арсений и несмело этому улыбается. — Я сначала только зелёный видел. — А я синий. Они сидят молча какое-то время, но время перерыва близится к концу, так что Антон сгребает в свой рюкзак фломастеры, складывает пополам рисунок и убирает его тоже. Шастун уходит курить, надеясь, что Дима ещё не успел уйти с улицы, и, когда дверь хлопает, Арсений немного съезжает по стулу вниз, выдыхая. Впереди ещё два мотора, и ему никак нельзя проваливаться в собственные размышления, но довольная улыбка сама собой появляется на лице, и Арсений с каким-то изощрённым удовольствием рассматривает следы от фломастеров на ладонях. * Это не ежедневный ритуал и никакая не проверка — просто Антону нравится иногда напоминать им обоим, кем они друг другу являются. Поэтому по утрам он время от времени тащит из ящика ту самую пачку фломастеров и, зажимая колпачок в зубах, чиркает что-нибудь на чужой или своей коже. Это простая игра: Арсений просто читает вслух, а потом, смеясь, называет цвет. Сегодня всё немного иначе: Арсений просыпается первее Антона, щурясь на яркое апрельское солнце, пробивающееся сквозь шевелящиеся занавески, и легко поднимается с кровати. Шастун только переворачивается на другой бок, и, обняв освободившуюся подушку, утыкается в неё носом. Арсений идёт на кухню, чтобы запить утренний привкус кофе, и, вернувшись, подхватывает с тумбочки уже почти выдохшиеся фломастеры. За то время, пока его не было в спальне, Антон успел распластаться на кровати, раскинув руки и ноги в стороны, и теперь посапывает, приоткрыв рот. Арсений по-хозяйски седлает его бёдра и, сдёрнув колпачок первого фломастера, наклоняется к чужой левой руке, задирая рукав футболки. Сопеть Антон перестаёт. — Что ты делаешь? — задаёт он резонный вопрос, пытаясь повернуть голову. Арсений кладёт ладонь на его глаза и требует: — Не подглядывай. Антон пожимает плечами. Фломастер съезжает по коже. — Не дёргайся! — Да бля, — сонно вздыхает Шастун. — Сколько запретов. Свободной рукой он забирается под домашнюю футболку Арсения и поглаживая тёплый бок — это ни к чему не обязывает, просто привычный жест. Арс отвлекается, только чтобы поцеловать колючий подбородок, и возвращается к своему занятию. Ресницы Антона щекочут его ладонь. Антон тихо выдыхает, смиряясь со своим положением, и почти проваливается обратно в сон, когда Арсений минут через пять весело объявляет: — Готово! Он слезает на матрац и самодовольно улыбается, когда Шаст, приподнявшись, пытается рассмотреть левую руку, от плеча до самых пальцев увитую его почерком. Антон хмурит брови, вчитываясь, и фразе на третьей до него наконец доходит. — Ты пересмотрел фанатских видео? Тон Антона полнится сарказмом, но Арсений знает, что так работает его защитный механизм. Антон тронут. Конечно, тронут: на его коже разными цветами горят слова из их жизни. — Ну, читай. И Антон читает: здесь и приевшееся «я перестал волноваться» (оранжевым), и «ангел, я пошутил» (голубым), и даже «меняй», выведенное красным цветом прямо по линии сгиба локтя. Антон почти смущённо улыбается, добираясь до ладони, и озвучивает зелёные буквы на указательном пальце: — Я тебя... Шастун вздыхает: всё приходится доделывать самому. Он переворачивает подушки и одеяло в поисках синего фломастера и, сдёрнув колпачок, берёт ладонь Арса в свои. На указательном пальце правой руки Арсения теперь красуются пять недостающих букв. — Люблю, — читает Арсений на выдохе. Попов улыбается так счастливо, словно это у него сегодня праздник, и Антон сам притягивает его ближе, целует шею, носом тычется в плечо, крепче сжимая объятия. — Я тебя тоже. Арсений гладит его по спине. — С Днём рождения, — говорит он. — Желаю счастья в личной жизни, Пух. Антон коротко смеётся, покачивая головой, и тянется за поцелуем, но Арс уворачивается, и Шаст мажет губами по чужой щеке. — А зубы почистить? Мы же не в кино и не в порно. Антон закатывает глаза и поднимается, бросая ехидное «как жаль». Следующие минут тридцать они так и не встают с кровати, целуясь: под полосами солнца кожа немного горит, а сквозняк из приоткрытого окна щекочет пятки. — Я тебя съем, если мы сейчас не позавтракаем нормально, — бормочет Антон. — Или пообедаем. — А сколько времени? — А какая разница? — И правда. Телефон Антона выключен со вчерашнего вечера, у них обоих три дня выходных впереди, и они могут позволить себе провести их дома, лишь изредка выходя на балкон, чтобы покурить и послушать музыку из открытых окон машин. Арсений чувствует себя счастливым, зная, каким оттенком отливают глаза Антона на солнце и как темнеют радужки вечерами, когда Шаст наклоняется к нему, чтобы поцеловать. Он рад знать, какого цвета его припухшие губы потом, как выглядит на них улыбка, как скапливается на щеках и шее румянец. Ему нравится безошибочно называть цвета, которыми рисует на его коже Антон совместными утрами, и он кайфует, видя, как смотрится на нём его дурацкая мешковатая одежда. Арсений счастлив быть влюблённым, и теперь, видя перед собой Антона по-настоящему, в красках, — наконец не боится любить.