Запах Можжевельника

      Сегодня снова «нелетная» погода. Так мой брат говорит, когда на улице начинают собираться густые черные тучи.       — Давай сегодня не пойдем на речку, — Юра тихонько гладит мои отросшие за несколько месяцев волосы, — А то придется потом бежать до дома. Ты ведь не хочешь простудиться?       Я отрицательно мотаю головой, вызывая смех у старшего. Его рука отстранилась, и он встал с дивана, где до этого я мирно посапывал, отдыхая после бабушкиного обеда.

***

      Мы с братом всю жизнь живем в небольшом поселке у реки. Зимой тут, как и полагается русской глубинке, постоянно идет снег. Но не такой грязный и «противный», как в городе, а чистый и пушистый. Летом же стоит тридцатиградусная жара и речка каждый день наполняется детским топотом и криками, запахом шашлыка и пряного можжевельника, смехом женщин.       Мы тоже часто любили приходить туда с Юркой с утра порыбачить. И как раз такая «нелетная» погода была самой подходящей для хорошего клева. Несмотря на недовольство и отказ со стороны брата, я незаметно пробрался в кладовку и схватил его рюкзак, где заранее все было готово для небольшого похода.       У нас было «свое» место на речке, откуда открывался лучший обзор на соседний поселок. Из-за гущи деревьев и колючих кустов поселенцы туда не заходили, но однажды, случайно наткнувшись на такое место, я пробрался сквозь листву и колючки, а затем показал и брату. Теперь только мы можем быть тут — вдали от затоптанного «пляжа».       — Да, погода и правда не очень, — бубню себе под нос, пока прохожу последние метры до реки. Пробираюсь сквозь зеленые иголочки, наступая по раскиданным заранее деревяшкам, которые спасают от небольшой топи. Ветер усиливается и становится немного прохладно в тонкой куртке. «Ну ничего, наловлю немного рыбы и пойду домой» — думал я, пока раскладывал снасти. Резкий всплеск воды и банка с наживкой плюхается в воду. Ну вот, теперь придется мочить ноги. Подбегаю к берегу и максимально вытягиваю руку, пытаясь дотянуться до желанной банки, но по иронии судьбы, резкий порыв ветра заставляет качнуться вперед и правая нога теперь по колено в воде. Быстро хватаю банку, выбегая на берег. Надо быть осторожным.       Когда первый заброс был сделан, началась противная морось. Она щекотала кожу и заставляла морщиться от неприятных ощущений, отросшие пряди волос прилипли ко лбу. Видимость ухудшилась и появился еле заметный туман. Для рыбы самое «оно», поэтому придется потерпеть. Вода реки стала темной, отражая черные тучи над собой. Ничего, дело надо закончить, поэтому вжимаюсь в глубь кустов, пытаясь укрыться от капель дождя и упорно жду.       С каждой минутой погода становилась все хуже. Морось переросла в самый настоящий ливень, а ветер не переставал утихать. Смотрю в корзинку — пять небольших карасиков и три ленка. Маловато будет на всех. Конечно, на суп хватит, а так, чтобы пожарить или стушить… Невольно засматриваюсь на колыхающийся в воде поплавок и понимаю, что все-таки это было не очень хорошей идеей идти сюда в такую погоду.       Яркая вспышка поблизости, а затем и резкий гром заставляет вздрогнуть и сжаться. Тело пробивает дрожь от холодного дождя и завывающего ветра. Стук капель по листьям внезапно стал громким и зловещим, поэтому я засуетился и не дождавшись своей последней добычи, начинаю наспех складывать удочку. Резкая боль отражается на запястье — крючок прошелся по вене. Выдергиваю острие из кожи и шикаю, когда кровь начинает капать на мокрую траву, окрашиваю ту в алый цвет. Понимаю, что получу за непослушание по полной программе. Но сейчас страх и паника перекрывает ту боль и холод, и постепенно я перестаю слышать из-за еще нескольких вспышек в разных местах и невыносимо сильного грома.       Внезапно, чьи-то холодные мокрые руки накрывают мои уши, и я громко вскрикиваю. Брат. Слезы уже давно катятся по ледяной коже, но дождь охлаждает их быстрее, чем они доходят до подбородка.       — Димка, я же тебе говорил не… — плохо разбираю его слова. Меня накрывает слабость, а в глазах резко темнеет. Земля под ногами становится мягкой, и я падаю на алую траву.

***

      Просыпаюсь я лишь от того, что бабушка убирает с моей головы мокрую марлечку и гладит по щеке. Свет бьет в глаза, поэтому я сразу же зажмуриваюсь.       — Димочка, — плачет бабушка, заметив мое пробуждение, — Внучек мой, ну зачем же ты не послушался Юрочку. Ты пойми, — не останавливая движения руки на моей голове, — Не нужно так рисковать. Рыбу я и у соседки могу взять. Ох, ну зачем же ты так…       Не могу, снова в сон клонит. Закрываю глаза и тут же мир затихает.       Просыпаюсь теперь от шума в ушах и резкой боли на запястье. Мычу, пытаюсь перевернуться на спину, но сильные руки не дают мне сделать этого.       — Такой дурень, — поворачиваю голову и вижу раздраженное лицо Юрки, — Ну вот зачем, скажи? — его рука продолжает держать меня за локоть, не позволяя дергать больной рукой. Шум за окном не утихает, а значит, что поспал я час или два.       — Захотелось мне так, — грубо отвечаю я.       — Захотелось, значит. Теперь мое слово для тебя ничего не значит, я так понял? — его голос был властным и грубоватым. Таким он был только когда я конкретно «накосячу».       — Прости, Юр, — слезы невольно покатились из глаз, но резкий грохот за окном снова вынудил вздрогнуть меня всем телом. Уткнувшись носом в подушку, я натянул одеяло на голову и тихонько трясся от слез, желая, чтобы брат ушел со всеми его правильными речами и поучениями, но вместо этого, он тоже забрался на диван, и шмыгнул ко мне под одеяло, обнимая одной рукой и не отпуская больную.       — Ты пойми, — он перешел на шепот, говорил так, будто кто-то мог нас услышать, — Я тебе зла не желаю. Я старше тебя на три года, я знаю больше, видел больше, пережил больше. Ты думаешь, когда мне было четырнадцать, мне не хотелось сбежать куда-то в «свое» место, о котором бы не знал никто. Вообще никто. Такое место было, и ты знаешь, что произошло потом, — я закивал, вспоминая рассказ Юрки о заброшенном доме и его сломанной ноге.       Под пуховым одеялом стало невыносимо жарко, печка была растоплена, да и окна закрыты. Дыхание брата обжигало кожу лица, а его рука, обнимающая меня, тихонько перебирала складки футболки.       — Бабушка ушла готовить рыбу, что ты наловил, — с небольшим смешком продолжил старший, — Дурак же ты, — он глубоко вздохнул и, кажется, прикрыл глаза.       — Ты меня принес? — точно также, шепотом, спрашиваю я.       — Да, — выдыхает он, наконец отпуская мою больную руку. Хочется вылезти из-под одеяла, чтобы глотнуть воздуха, но в то же время не хочется отстраняться от брата, что сейчас волнуется за меня и так рядом.       — Юр, — зову его.       — М-м-м, — тихо мычит он, отзываясь.       Хочу спросить о том, как у него хватило сил тащить и меня и рюкзак, и рыбу не забыть, но очередной грохот за окном и шум ударяющихся ветвей о стекло выбивает из меня тихий скулеж. Невольно прижимаюсь к брату, обхватывая рукой его пояс, утыкаюсь макушкой в его холодный нос. Он молчит. Его слова тут были бы лишними. Он знает это и крепче прижимает меня к себе, вдыхая запах дождя моих волос.       Замечаю в себе умиротворение рядом с теплым телом Юрки, подмечаю, что его сердце не колотится, как мое, что его дыхание ровное, спокойное.       Погода, решившая разгуляться на полную, выдает один за другим вспышки и грохот. Никогда бы не подумал, что даже находясь дома, в тепле, буду бояться ненастной погоды. Услышав мои тихие всхлипывания, брат вслепую тыкается губами в мой лоб, что-то шепча. Его мягкие губы напоминают поцелуй мамы, когда я был болен, но брат никогда не позволял себе такого. Он всегда был сильным парнем, который не любил всех этих «нежностей». Мама, да и бабушка больше тискали меня, так как я был младше и болел чаще. Юрка же всегда был в отличном состоянии, мог пробежать больше всех, и был самым сильным и выносливым в нашей семье. Маме он заменял отца, а бабушке деда. Для меня он же всегда был опорой и человеком для подражания.       — Тш-ш-ш… — Юрка легко провел пальцами по моей влажной щеке, а его губы коснулись моих. Не ожидая такого от себя, он резко отстранился, но руку не убрал.       — Все хорошо? — прошептал я. Ответа не последовало, но его горячие губы снова коснулись моих, заставляя прижаться теснее к желанному, обдавая горьким дыханием кожу. Обычное касание, а мою дрожь в теле было не остановить. Слезы на щеках уже высохли, а губы брата нежно покрывали мое лицо. Стало действительно жарко, поэтому я стянул одеяло до плеч и продолжал часто дышать.       — Все хорошо, — ответил Юрка, глядя в глаза и прижимая меня к себе.       «Мой первый поцелуй пах дождем, скошенной травой и свежестью можжевельника. Его вкус напоминал горечь жимолости, растущей в нашем саду, а приятная истома в теле была неизведанной доселе.»