Приговор

      — Мы, Жан де Силлери, епископ Люссонский, Арман де Ронто, епископ Памьерский, Пьер Деза, Гийом Дюбуа, Жак де Роже, Этьен Фурнье, наименованные, по милосердию божию... — над непривычно тихой площадью разносится зычный голос, однако речь звучит монотонно и отстранённо.       Босая, в чёрной бесформенной хламиде, я стою на деревянном помосте, который заботливо сделали специально для меня. Холодный ветер развевает мои волосы, бросает мне их в лицо, а я даже не могу откинуть их: руки крепко опутаны толстой колючей верёвкой и привязаны к столбу за спиной.       — ...обвиняешься в богомерзких деяниях таких, как колдовство, блуд, сговор с Дьяволом...       Я возвращаюсь в город только через несколько дней после своего сожжения. Это очень странное чувство. Кажется, на какое-то время я действительно перестала существовать, а потом вдруг очнулась посреди незнакомого леса. Абсолютно нагая и одинокая, озлобленная на весь мир, я блуждала среди деревьев и кустов очень долго, пока не наткнулась на домик старой ведьмы, хранительницы этого леса. Как она мне объяснила, все «сожжённые» ведьмы оказываются здесь. Люди боятся этого места, называют его приютом Дьявола и даже не подозревают, как они правы.       От резкого ветра на глазах выступают слёзы, текут по щекам, и кажется, будто я плачу. Кто-то в первом ряду замечает это и весело смеётся: «Плачь, ведьма, плачь! Только это тебе и остаётся!»       Плачь, ведьма, плачь!       Город, где я жила раньше, тонет в зыбком сумраке, окутывается тьмой. Даже небо сейчас тёмное-тёмное: чернобрюхие тучи заволокли небосвод, скрыв чистое сияние звёзд и луны. Волшебно.       — Покайся, пока ещё есть возможность! Покайся! — раздаётся тонкий пронзительный голос где-то рядом. Перевожу взгляд. У эшафота стоит маленький, худенький человечек — монах. Капуцин, судя по остроконечному капюшону.       Я? Покаяться? Зачем? Для развлечения этой пёстрой толпы, способной радоваться, только наблюдая за агонией другого человека? Нет, не хочу доставлять ей такое удовольствие.       На улице — ни души. Все сидят по своим домам, испугавшись мрачного предчувствия, висевшего в воздухе. Все знают: сегодня что-то должно произойти. Что-то из ряда вон выходящее. Что-то страшное и пугающее.       — Называем, провозглашаем, осуждаем, объявляем тебя... — приговор такой длинный и скучный, что клонит в сон, но спать стоя с привязанными к столбу руками не очень удобно, приходится терпеть, украдкой, чтобы не вызывать очередных высказываний и смешков из толпы, разминать затёкшие, уставшие и замёрзшие ноги.       Мне даже не надо прятать лицо, боясь, что меня увидят и узнают. Не надо вжиматься в стены домов. Не надо идти окольными путями по узким вонючим улочкам, которые облюбовал местный сброд. Я иду по главной улице, непривычно пустынной.       — ...нераскаянной, упорной и непреклонной еретичкой. Посему ты подлежишь всем осуждениям церкви и карам, согласно святым канонам, законам и установлениям как общим, так и частным, относящимся к подобным явным, нераскаянным и непреклонным еретикам.       Жан де Силлери. Арман де Ронто. Пьер Деза. Гийом Дюбуа. Жак де Роже. Этьен Фурнье. Я помню ваши имена. Я помню ваши лица. Мы ещё свидимся, клянусь. Не на этом свете, так на том. Я вам всё припомню: и камеру, и пытки, и костёр.       Дом, стоящий почти на самой окраине, я знаю как свои пять пальцев. Я не раз здесь бывала. Заходила через чёрный вход, когда слуги ложились спать, бесшумно поднималась на верхний этаж, тихонечко скреблась в дверь, легко проникала внутрь и попадала в такие тёплые объятия. В этом доме ночи всегда были столь жарки…       Сегодня здесь тоже будет жарко.       — Мы тебя отлучаем от нашей святой и непорочной церкви, милосердия которой ты оказалась недостойна. Ты должна быть предана светскому суду, и посему мы тебя предаём суду мессира сенешаля, здесь присутствующего...       А вот и ты. Стоишь, как ни в чём не бывало. Взираешь на меня вместе с этими мерзкими людьми и не можешь дождаться, когда же разожгут огонь. Я тоже, правда, не могу: я уже устала и замёрзла стоять.       Сейчас я делаю всё то же самое, вот только не оповещаю тебя о своём приходе стуком. Ты сидишь за столом, и даже не поднимаешь головы, когда я вхожу в твой кабинет. Ты не замечаешь меня, даже когда я подхожу к столу. Ты обращаешь на меня внимание, лишь когда я, оказавшись за твоей спиной, кладу руку тебя на плечо. Ты вздрагиваешь.       Это ведь по твоей вине я стою здесь, на виду у всей толпы. Убогая, жалкая, никому не страшная. Я думала, ты любил меня. Я думала, ты особенный. Исключительный. А ты — всего лишь жалкий ограниченный трус.       — Милый, — наклонившись к твоему уху, шепчу я, — я так скучала.       — Мы, мессир Ангерран Новарэ, сенешаль... — чтец принимается за второй приговор тем же нудным, усыпляющим голосом.       Ты смотришь на меня. Я смотрю на тебя. Когда-то в твоих глазах я видела и нежность, и страсть. Раньше они были полны любви. Теперь же в них плещется лишь ледяное равнодушие. Даже ветер теплее этого взгляда.       — ...признаётся виновной в совершённых деяниях, направленных против законов людских и божиих...       Мессир сенешаль. Ангерран Новарэ. С тобой мы тоже свидимся.       — ...и приговаривается к смертной казни через сожжение! — последнее слово наконец прозвучало. Люди в толпе оживляются, жадно следят за разворачивающимися действиями.       Я дотрагиваюсь губами до твоей щеки, а потом целую в шею. А ты не в силах ни пошевелиться, ни произнести и слова. Кресло медленно поворачивается само собой, и я наконец-то могу увидеть твоё лицо, искажённое печатью ужаса.       — Сейчас ты предстанешь перед лицом Господа! — продолжает увещевать капуцин. — Признайся, пока ещё не поздно, в своих прегрешениях и покайся! В последний раз заклинаю тебя!       Ты что, не слышишь, капуцин? Я нераскаянная, упорная и непреклонная еретичка, недостойная милосердия церкви. Меня уже лишили всего, но своё достоинство я вам не отдам. Гордо вскидываю голову и обвожу высокомерным взглядом презренную толпу подо мной.       Ты смотришь на меня. У тебя красивые глаза. Очень красивые. Когда-то я тонула в них. И тону до сих пор. На долю секунды я застываю, очарованная твоим взглядом. Казалось, что земля ушла у меня из-под ног, время замедлило свой ход, а мир вокруг нас обратился в прах. Мне стоит больших усилий, чтобы избавиться от этого оцепенения. Но ты об этом никогда не узнаешь.       — Ведьма! Ведьма! — Люди — такие жалкие создания. Они боятся и ненавидят то, что сильнее их. То, что недоступно их пониманию, они сжигают на кострах, прикрываясь и оправдываясь святой верой, хотя ими руководит лишь порочная зависть. Им приятно смотреть на казни, когда низвергают кого-то, кто могущественнее их, ибо только тогда им кажется, что они тоже обладают силой.       Когда-то в твоих глазах я видела и нежность, и страсть. Раньше они были полны любви. Теперь же в них плещется первобытный страх. И неверие.       Палач берёт в руки пучок горящей пакли, машет ею в воздухе, чтобы огонь сильнее разгорелся. Толпа возбуждённо шумит, заворожённо глядит на палача. Тот ничуть не смущён всеобщим вниманием.       Огонь с радостью перекидывается с пакли на сухие доски, весело затрещавшие. Ноги наконец-то начинают согреваться.       Ты слышал о том, как умер мессир сенешаль? А как кара настигла инквизиторов? Не всех, конечно, но придёт и их время… Неужели ты надеялся, что раз я не выкрикнула твоё имя тогда, с вершины костра, то возмездие обойдёт тебя стороной? Милый, как глубоко ты заблуждался!       Пламя поднимается всё выше и выше, пожирая деревянный настил. Зрители одобрительно гудят и подбрасывают хворост в костёр.       И ты наблюдаешь всё так же спокойно, без единой эмоции на лице. Неужели, тебе совсем не жаль меня?       Не ты ли клялся мне когда-то, что будешь со мной и в горести, и в радости, что наши судьбы крепко связаны, что ты будешь всегда со мной? Теперь я знаю, что для тебя эти слова были ничем, но не для меня, нет. Раздели же со мной мою судьбу, мой милый.       Огонь уже лижет мои ступни, и всё ждут, когда же я закричу от боли. Наивные. Они надеются меня убить, превратить в прах, и ты вместе с ними... Вот только никто из стоящих на этой площади не знает, что огонь мне не страшен, ибо он, как и я, слуга Дьявола.       Сгори. Сгори вместе со мной. В этом пламени, вырвавшемся из самых глубин Преисподней.       Дьявол — мой повелитель. Дьявол защищает меня. Дьявол поможет мне обратиться в дым и улететь отсюда прочь.       Сгори. Сгори вместе с моими чувствами. С моими воспоминаниями. С моими надеждами. С моими иллюзиями.       Зря они не заткнули мне рот, потому что даже привязанная к столбу и сгорающая ведьма может колдовать. И с моих уст срываются проклятия. Я называю каждого, чьё имя было в приговоре. Жан де Силлери. Арман де Ронто. Пьер Деза. Гийом Дюбуа. Жак де Роже. Этьен Фурнье. Ангерран Новарэ. Будьте же вы прокляты навечно! Да сгорят ваши души в адском пламени!       Ты боишься. Боишься, как бы не назвала твоё имя. Не бойся. С тобой, мой милый, я ещё расплачусь по счетам. Не стоит торопить события.       Сгори. Сгори вместе с тем мусором, что я выкидываю из дома. Из головы. Из сердца.       И вот ты снова равнодушен, когда понимаешь, что опасность миновала. Радуйся, радуйся, пока можешь. Я никогда не прощу тебе унижения, которое я испытала и испытываю сейчас.       Сгори!       Стоя чёрных обуглившихся брёвнах, объятая пламенем, я вижу твоё бесстрастное лицо в этой забавляющейся, радостно улюлюкающей толпе. Ничего. Я сожгу их. Я сожгу их всех. Я принесу их в жертву Дьяволу.       Ты разжёг огонь в моём сердце. А теперь я разжигаю огонь в твоём доме. Языки пламени бушуют вокруг меня, извиваются в танце, подступают в тебе всё ближе и ближе… Огонь пожирает пол, стены, потолок, все твои бумаги, уверенно подбирается к тебе… А ты не можешь даже закричать. И я смеюсь, смеюсь, смеюсь.       Никто и не замечает, что огонь будто становится плотнее, словно завесой скрывая меня от посторонних глаз. Никто и не замечает, как я вдыхаю горячий воздух, в клочья рвущий лёгкие. Никто не видит, как последний вдох превращает меня в чёрную дымку, неспешно растаявшую в вечернем воздухе.       …А наутро останется лишь пепел.