Ей было всего восемнадцать.

— Она подарила тебе свою фотографию?       — Портрет, — поправил я Жильвинаса, проглотившего горячий кусок запечённой в углях картошки.       Солнце ещё полностью не село, потому наш небольшой костёр пока не привлекал внимание. Все собрались вокруг него и живо обсуждали свои темы. Кто-то затянул песню, кто-то подхватил, другие стали брынчать на гитарах, играть на заштопанном баяне и бить, как по барабанам, по пням и брёвнам.       — Я бы сказал, что ты ей нравишься, но она же с Саней, — пожал плечами Тратас, всё уплетая бедную картошку, и я покачал головой.       — Да? — удивлся он. — Ой, смотри, как на тебя глядит-то, — засмеялся Вилька и потянулся к Кузе: — А есть ещё картошка?       Они о чём-то говорили, но их разговор пролетал как-то мимо меня.       Девушка, приглашённая Серёжей на танец, кружилась возле костра. Белый, счастливый, что добился своего, улыбался во весь рот, а глаза Даны с мольбой смотрели на меня. Я, поставив ещё полную тарелку с остывшей едой, подошёл к ним и, ударив Серёжу по плечу, произнёс:       — Можно?       Он, остановившись, удивлённо на меня посмотрел, но под общий гул и свист всё-таки уступил мне место. Я взял Дану за руку. Заиграла медленная мелодия, название которой я никак не мог вспомнить, хотя глубоко в душе она теплилась маленьким огнём, почти погасшим, и тело наполнялось от неё теплом. Петренко положила руку мне на плечо, а я моя скользнула ей на талию.       И снова это чувство необычайной близости, которое уносит высоко в небо. Сердце бьётся чаще, тело бросает в дрожь, и я понимаю — нет, нет, понял я ещё давно, при первой встречи, а сейчас лишь себе в этом признаюсь, — что влюблён в эту девушку с глазами цвета хвои.       О, боги! О, этот взгляд её! Он излучает счастье, трепет и тепло, какого я никогда доселе не видел ни в чьих глазах, и даже тех, кого я смел когда-то называть любовями своими. И губы, губы!.. Сладость уст её меня пленила, заставляя как бы забывать, как дышать и жить мне как теперь без них…       — Зайцев! Петренко! Живо сюда! — послышался вдруг голос капитана, музыка утихла, и мы отшагнули друг от друга и тут же явились в штаб.       Тут мне находиться было, откровенно говоря, крайне неприятно, даже тошно. Эта комната с большим столом, карты, люди, мигающие лампы — всё напоминало о войне, и хотелось уйти обратно, к костру, чтобы танцевать с Даной под вальс, который с горе пополам, но зато с душой и любовью играли товарищи.       — Вы ели? — спросил у нас Машков.       Дана кивнула, а я честно покачал головой. Чья-то рука тут же поставила мою тарелку на стол, и я, обернувшись, увидел Белого, который прожигал меня ненавистным взглядом.       — Ешь, — майор Дмитрий Сергеевич Павлов смотрел мне в глаза, — это приказ.       Я нехотя стал жевать картошку, но надо, раз приказ.       Стал обсуждаться план действий на завтрашний день. Уходим на юг, к Краснодару. Дана всё время вставляла свои два слова и перечила всем, кому не лень. Но майор, несмотря на возмущения капитанов, соглашался с ней.       — Сколько же тебе лет, дитё? — спросил Машков.       — Как видите, достаточно, чтобы в таких вещах ко мне прислушивались, — она скрестила руки, поймал на себе улыбающийся взгляд Павлова.       — То есть?       Девушка посмотрела в окно, на уже потухший от недавнего закат горизонт, стараясь сориентироваться во времени.       — Без трёх часов восемнадцать, — Петренко встала из-за стола и направилась к выходу, но её остановил Павлов:       — Желаешь стать лейтенантом?       — Ни капли, останусь пока в рядовых, — ответила она, равернувшись. — Пусть только он будет в нашем взводе, — она указала на Серёжу, — знамя нести будет, — и ушла.       — Теперь ты, Белый, в их взводе, знамя нести будешь, — вздохнув, повторил Павлов.       Я, поблагодарив за ужин, встал из-за стола и направился на улицу, но меня нагнал и остановил опять-таки Дмитрий Сергеевич:       — Слушай, ты ж не против, что мы тебе во взвод этих поставили? — он кивнул в сторону моих старых друзей, которые, смеясь, играли на баяне и только подошедшей к ним Даны. — Петренко… очень уж она просила сегодня днём.       — Да, хорошо… В смысле, я не против, — я протянул ему руку: — Спасибо большое.       — Не за что, — он крепко пожал её и хлопнул по плечу. — Отдыхай. — Кирилл, — Тратас потянулся, лежа на гимнастёрке.       Мой взвод, не считая Даны и Серёжи, которые спали в доме у Белого, уже расположился в землянке, и не спали только мы с Жильвинасом.       — Да? — я повернулся к нему.       — Ты себя ведёшь странно.       — В плане?       Что именно подразумевал мой товарищ под «странно», я искренне не понимал.       — В плане Даны, — Вилька помялся. — Ну… Взять, например, что случилось, когда мы пришли и ты позвал её… Никакого «свободен» в конце — точнее, «свободна», — а только «Садись, Даночка», или как ты там сказал? А ещё вы целовались!       — Когда? — испуганно спросил я, поднявшись на руку.       — Говорят, в роще, когда я ушёл.       — Кто тебе такую ерунду сказал? Сашка?       — Серёжа, — покачал он головой. — Я сразу понял, что он это придумал. А он, кстати, на тебя и рассержен ещё.       — Заметил, — я вздохнул, примоминая, с какой злостью в глазах он уступил мне танец с Даной. — А почему?       — Белый её любит. Это же понятно, — он опять потянулся, перевернулся на другой бок и засопел.       Я, тоже безумно в неё влюблённый, сразу этого и не заметил, а сейчас стал размышлять о безответных чувствах Серёжи, том, как Ряполов в шутку сказал, что «у него есть все шансы»… И вдруг мне стало от это фразу так обидно, хоть я и понимал, что это в шутку. Сердце больно кольнуло от ревности. И вообще, чем я хуже?       Я вышел из земляники. Сладкий воздух, густой и тягучий, наполнял лёгкие. Прошёл к реке.       — Почему ты не спишь? — Послышался голос Петренко.       — А ты почему?       — День рождения отмечаю, — она улыбнулась.       — Сейчас семнадцатое июля, а ты сказала, что день рождения у тебя завтра, восемнадцатого.       — Уже и есть восемнадцатое, — она указала на луну, клонившуюся к западу.       — Тогда с днём рождения, — я поцеловал её в лоб, — Даночка.