Всё как надо.

Это было невыносимо. Вернувшись в Петербург, в своё поместье, Яков Петрович тут же уходит в свою спальню, где закрывается и, прислонившись спиной, по стене сползает на пол. В голове не было не одной мысли, только отрывки воспоминаний, где на него глядят голубые глаза, полные ненависти и разочарования. Он не хотел. Он правда не хотел. Не хотел, чтобы Коля слышал те грубые, мерзкие слова, сказанные Яковом. Не хотел говорить то, что говорил Коле. Он не хотел ненависти Николая, чёрт побери! Гуро хватает что-то, что лежало под рукой и с силой кидает в глубь комнаты. Судя по звуку, это была ваза. Но следователю плевать. Он, сжав зубы до скрежета, рычит, как раненный зверь. Николая Васильевича до боли в груди хотелось присвоить себе. Этого маленького милого мальчика хотелось обнять по крепче, невинно прижимаясь губами к губам юноши, осторожно прижав к себе за затылок, и никогда, никогда не отпускать. Хотелось видеть в голубых глазах преданность, восхищение и любовь. Но это всё сменилось презрением... И это только его вина. И он это прекрасно понимал. Чёрт побери, если бы Александр не повёл Колю обратно, если бы он этого не услышал, всё пошло бы по плану. Яков бы обязательно забрал малыша к себе. Обязательно бы сделал его счастливым. Обязательно любил бы до потери пульса. Обязательно... Удивительно, каким же сильным оружием могут быть слова. Лишь мгновение - и всё разбивается, как ваза, которую Яков недавно разбил в порыве ярости на самого себя. Лишь мгновение... И вся нежность в голубых глазах жестоко убита. Всё убито. "Не дай Вам Бог встать на моём пути..." - эти слова, что ранее так легко вылетали из уст мужчины, сейчас огромным комом застревают в горле. Гуро хватается за собственную шею, задыхаясь. Глаза ужасно жгло от чего-то горячего, что тут же побежало по щекам. Нет. Нет! Нельзя так просто сдаваться! Яков подскочил и сел у письменного стола. Дрожащей рукой взялся за перо, начал выводить такие же дрожащие буквы. Он писал всё, что думал. Всё, что чувствовал. Всё, что хотел... Ответ пришёл через неделю. Все эти дни Яков провёл в тревожном ожидании, можно сказать, в буквальном смысле кусая ногти. В том письме он выложил всё своё желание о прощении и принятии его чувств. Желательно ещё и взаимное. Но ответ не содержал ничего из этого. Гуро и представить не мог, что Николай, его славный мальчик, имеет такие колкие слова в своём словесном запасе. Хотя, на то он и писарь, чтобы как можно красочно выражать свои мысли. Письмо Николая больно резало душу и крутило сердце в фарш. Гоголь на отрез отказался иметь какие-либо отношения с "предателем и эгоистом". Но Яков не смел верить этим словам. Быть может та нежность и пропала из голубых льдинок глаз писаря, но мужчина уверен, что её отголосок остался где-то в глубине сердца мальчика, что до неё ещё можно достучаться. Что ещё можно хоть что-то вернуть. И он старался. Писал письма, иногда и нескладные, белые стихи. Вкладывал в чернила и бумагу всего себя, ничего не тая для Николюшки. Но каждый раз ответ был лишь одним. "Я не желаю иметь дело с негодяем вроде Вас." Это стало ещё более невыносимым. Яков заперся в своём кабинете так же, как и в самом себе. Игнорировал работу, друзей, даже графа Бенкендорфа. Он сидел в своём кресле, перечитывая раз за разом весь негатив Коленьки, будто бы пытаясь найти там тот самый отголосок любви, шанс на прощение. Но там не было ничего. Коньяк горько грел горло, но не грел душу. Внутри было так же пусто, как и снаружи. И ведь он, солидный мужчина, завидный жених (даже в таком возрасте) мог присвоить себе любого, кого только бы захотел. Будь то девушка или юноша. Об этом ему говорили все, кто хотел его утешить. Но он хотел лишь Николая. Лишь этого милого мальчика... Яков никак не отреагировал, когда в его дверь стали резко стучаться. Много кто за это время пытался ворваться в его зону комфорта, где никто не видел его жалость, чтобы вытащить его. Он же эти попытки отрезал своим молчанием. - Яков Петрович! - резко закричал любимый голос. Яков не медлит. С громким хлопком открывает дверь и видит своего милого мальчика. Он так и остался бледным, но глаза и кожа вокруг глаз, да и сам нос были жутко красными. Голубые глаза смотрели с тем же восхищением, с той же нежностью, с той же любовью, с той же преданностью. Гуро наконец-то мог сделать то, что хотел. Обнять его, такого хрупкого и мягкого. Взять за затылок и увлечь в поцелуй. Сначала целовать его невинно. Осторожно, не упустить из виду смущение в голубых глазах. Чувствовать мягкость его суховатых губ. Дождаться, когда мальчик томно прикроет глаза, поддаваясь вперёд. Тогда чуть надавить на подбородок, заставляя его приоткрыть губы. Для начала хорошенько их вылизать, только потом снова накрыть своими, а после и толкнуться языком во влажный рот мальчика. Обнять за талию, прижать к себе и с удовольствием наблюдать за смущённо-удивлённым видом писаря. Коля явно целовался так только с девушкой, и то не всегда и чувствуя инициативу на своей стороне. А сейчас всё по-другому... Не нужны были слова. Не нужно было ничего.