Маленький танкист.

Этот мальчишка всегда удивлял немца. Он был слишком светлым и невинным для этой войны. И даже по её наступлению он не терял ту невинность и доброту, коими обладал и постоянно демонстрировал ему. Мальчишка этот прибился совершенно случайно, свернув не туда и наткнувшись на танковую роту. Знал ли он, что идёт в руки врагу или думал, что наткнулся на своих спасителей? Клаусу всегда казалось, что голубоглазый просто чувствовал его и шёл, как пёс, на запах. Должны ли такие, как он отличать свой танк от вражеского? Ему казалось, что русских учат этому чуть ли не с рождения. Что у них это генетическим материалом засело под коркой и никогда не подводит. Однако здесь матрица дала сбой и так уж вышло, что ребёнка заметили коллеги Ягера. Сперва было страшно, никто не знал, что простой русский мальчишка делает посреди поля, близ которого километрах в двадцати точно не было ни одного населённого пункта. Выслан партизанским отрядом? Заставляют подорвать фашистский танк или установить противотанковые мины? Русские же такие дикари, и ребёнок этот дикарём являлся. Его ведь пристрелить хотели, высунувшись из башни танка. Однако, покумекав, командир всё же подобрал его. Этот момент он будет помнить ещё долго, а перед глазами никогда не растворятся те голубые глаза растрёпанного и грязного оборванца, что, казалось, набрёл на свою смерть. Но он знал, что не пожалеет о своём поступке. — Как звать? — мужчина вальяжно склоняет голову набок, изучающим взглядом осматривая стоящего напротив растрёпанного «шпиона». Он выглядел весьма забавно: старый и явно большой для ребёнка шлем танкиста, торчащие из-под него волосы; румяные щеки, как и кончик носа, были измазаны в земле, или саже, мужчина так и не понял. А не слишком чистая верхняя одежда висела на нём, как мешок. Белобрысый, оголив свои острые, как показалось Клаусу, зубки, прикладывает руку к голове и с гордостью выдаёт: — Младший лейтенант, Николай Ивушкин! Ещё совсем детский голос даже тронул немца, заставляя изогнуть бровь и сдвинуть наушники с головы, оставляя болтаться на шее. — Kämpfer. (Боец.) — заключает он после недолгой паузы и в одно мгновение закидывает голубоглазого на плечо под его кряхтение и недовольство. В тот день Клаус выяснил, что мальчишка вовсе не из неоткуда взялся, а из деревни, сожжённой до тла. Петлял по лесу около двух дней, кутаясь в чужую гимнастёрку и поправляя шлем, то и дело спадающий на глаза. В этот же день Коля весьма необычно повёл себя во вражеских окопах, не особо выражая своего сопротивления и желания сбежать. С аппетитом поедал консервы, которые предоставил Ягер, и всё не отрывал от него взгляда, с любопытством изучая чужое лицо, словно желая понять, почему этот неизвестный забрал его с собой, почему накормил и закутал в свой уж очень тёплый китель, оставляя его так на ночь. Тогда, смотря в блестящие глаза Николая Ивушкина, маленького танкиста Коленьки, Клаус точно решил, что жизнь этого ребёнка не должна прерваться из-за этой холодной войны, в которой, казалось, невозможно выжить. Холодная зима сорок первого была пережита. Сорок второй и сорок третий год тоже не слишком уж радовал. Ни погодой, ни военными действиями, ни новостями из родной Германии. Ягер мог днями пропадать на поле или других боевых вылазках, но ни одна из них не сравнится с той, что стала для него худшим воспоминанием в жизни, оставив свой гнилой отпечаток на лице немца. После долгой госпитализации мужчина возвратился на свою работу, уже новую, в лагерь, где и оставил того русского мальчишку под присмотром Тилике. И здесь он не прогадал, вернулся прямо в «сезон», когда на улицах было меньше людей, а Коле позволялось выходить на воздух, не закрывая глаза каждый раз при виде заточенных в лагерях людей. Этот период был самым благоприятным для маленького танкиста, но самым тяжёлым для Ягера, ведь заполнение форм никто не отменял, а все бумаги по смертности ушли в сторону, уступая место чертежам, фигуркам, картам и остро заточенным карандашам. Всю волокиту Ягер взял на себя, сутками пропадая где-то, мотаясь по делам с этой бесконечной канителью. От Ивушкина требовалось лишь сидеть очень тихо, не забывать про правила поведения, которые этот непослушный засранец то и дело нарушал, и не высовываться, чтобы его, не дай бог, никто не заметил и не прибил, как предателя родины, возле камер. А для маленького Коли дни без Ягера были особенно тяжёлыми: для привыкшего к постоянному нахождению рядом с немцем, сейчас ему приходилось вечно таскаться с «дядей Хайном» и слушать дурацкие лекции о правилах поведения. Но и здесь были плюсы. Тилике не оставлял белобрысого без сладкого и тот практически всё время что-то хомячил за обе щеки, оправдывая это тем, что пора набирать массу. И вот однажды немец вернулся в кабинет уже за полночь. Открыл дверь ключом, стянул с себя китель и тихо позвал: — Коля, ты спишь? У меня быть хорошие новости. В этот день ему особенно не спалось, да и Ягера не было уже слишком давно. Лучше занятия, чем выстроить на кровати себе убежище, обложившись подушками, Коля не придумал, а появления немца на пороге в секунду вызвало шквал эмоций, заставило откинуть в сторону незаряженный револьвер «папочки» и броситься к гостю. — Ты пришеел, — радовался Коля и, решив наконец-то вернуться в тот сладкий туман, что окутывает его каждый раз, когда он обнимает Клауса, с разбегу врезался в него, крепко цепляясь за накрахмаленную рубашку сзади. — Спокойнее, спокойнее, — Клаус фыркнул, но не смог сдержать улыбку. Ему было приятно, что кто-то ждёт его и вот так вот радостно встречает. Всё же появление ребёнка в его жизни кардинально изменилось его представление о мире. А эта детская наивность и покорность навеяла представление о том, что он обязан заботиться о мальчишке и беречь его от войны. Это правда было немного непривычно, но Ягер всё равно находил это очень милым и приятным. — Ты меня задушивать, Ивущкин! — возмущался мужчина, когда малец уж слишком сильно для ребёнка сжал его рёбра. Однако отталкивать не стал, вместо этого покрепче обнял и приподнял над землёй, сажая себе на бёдра, как сажают маленьких детей на руки матери, и даже покружил в воздухе, довольно жмурясь, когда ощутил пухлую детскую щёчку у своего уха. У него же были какие-то новости? Коля невероятно надеялся на то, что он принёс с собой что-то сладкое или просто вкусное. Поэтому сразу вытянул шею, заглядывая немцу в глаза. — Какие новости? — Завтра выезжать в Германия, — Ягер улыбался, и наблюдал за лицом недоивана, желая видеть его потрясающую реакцию, которой он всегда радовал мужчину. Но и в этом радостном для ребёнка событии Клаус не видел ничего хорошего. Он знал заранее, что эта война не будет выиграна, но шел вслед за властью, не смея перечить. А сейчас отступал вместе с мальчишкой, лишь коротко улыбаясь на детские визги рядом. — Дааа! Дааа! Мы уезжааем! — радовался он. Вот она, та самая долгожданная возможность уехать далеко отсюда, к спокойной и умиротворённой жизни. Этот Коля был слишком приставучим, липким, как жвачка. Но при этом этот ребёнок вызывал у мужчины столько позитивных эмоций, и некогда строгий и сдержанный Клаус, понимающий, что все эти переезды из-за нахождения советских войск близ лагеря будут не теми поездками, о которых немец рассказывал мальчишке по дороге в лагерь, а отступлением, которое может стать подписью на смертном приговоре, совсем забыл об этом, придерживая ребёнка. Именно такой радости он и ждал. Этих детских радостных воскликов и взгляда больших щенячьих глаз. Он предвкушал это, когда добирался до своего кабинета и сейчас, получив желаемое сполна, считал, что вечер удался. Вот только слова офицера, всплывающие в голове, никак не могли выйти и оставить Клауса в покое: ребёнок должен остаться здесь или умереть. Такие законы суровой жизни. Этот народ всегда считался диким и неполноценным у немцев. А мальчишка, совсем ребенок, не сделающий практически ничего, не считая его мелких выходок, должен был погибнуть, как и все иваны. — Кто разрешал тебе трогать моё оружие и рубашку? — уже холоднее спрашивает мужчина, показывая своё недовольство и превосходство. Он ставит мальчишку на ноги и взглядом указывает на кровать, где должен был уже как два часа спать непослушный Николай. А тот, фырча, словно ёжик, подтолкнутый рукой Ягера, топает к кровати. — Я случайно, честно-честно,— быстро покивал мальчишка и, пока Ягер разбирался с одеждой, добежал до кровати, чтобы превратить свою временную сычевальню на ней во что-то более похожее на то, на чём можно спать. — Почему ты не спишь? — вдруг поинтересовался Николаус, сводя брови вместе. — Тут ночи очень красивые, — с улыбкой произнёс Ивушкин, отвлекаясь на свои планы. Хитро улыбнувшись, маленький танкист прячет свой танковый шлем под кровать — с момента его нахождения он ни на секунду с ним не расстаётся — и прыгает в гору подушек, с прищуром смотря на «отца». — А я не хочу спать, — заявляет бестолочь и ложится смирно, как солдатик, ожидая действий Клауса. А тот ожидает какого-то подвоха. И он происходит незамедлительно: с каждым новым его шагом, ноги Коли приподнимаются и когда немец оказывается в полуметре от мальчишки, делая шаг вперёд, маленькие ступни упираются ему в грудь, оставляя на месте. — Нет дурь, русский, ты должен ложиться, — Клаус старается говорить спокойно, но тоже щурится на прищур белобрысого и чуть наклоняет голову по диагонали вниз, пытаясь понять, что задумал этот маленький стратег. — Нет сон, — шепчет русоволосый и, резко перевернувшись, смеётся, уползая от Ягера между подушек, словно находится в окопах. — Папочка, я хочу играать! — пищит он, когда сильные руки смыкаются на его лодыжках и тянут на себя, вынуждая цепляться руками за подушки и матрас, чтобы не поддаться им. — Ивущкин, непослушный мальчишка! — шипит немец, перехватывая запястье лохматого и заламывая его руку за спину, перехватывая второй рукой за бедро, не больно, конечно, но достаточно крепко, чтобы тот не смог сбежать. — Бронебойный, товарищ заряжающий! — кричит он и, с поразительной ловкостью, словно кот, выворачивается из рук Клауса, оставляя того «с носом». А затем, не прекращая зубасто улыбаться, неожиданно появляется прямо перед лицом немца, заставляя того выдохнуть ему в лицо и прижаться лбом к мягкой макушке. — За какой грех ты быть со мной, Коля? — устало выдыхает он и берёт лицо мальчишки в чашу рук, заглядывая тому в глаза. — Я поиграть с тобой, если сейчас ты ложиться спать, ja? — Ja, Daddy, — шепчет мальчишка. Он прекрасно понимает, как устал немец и чего ему стоил завтрашний отъезд, поэтому решает надоедать ему завтра. Клаус учтиво кивает и целует лоб маленького танкиста, отпуская. Раскидав все подушки по сторонам, Ивушкин дёрнул одеяло, чтобы своими маленькими ручонками расправить его, тут же смешно чихая от пылинки, попавшей в нос, вызывая у немца улыбку. И почему такого маленького и невинного нужно убивать? А, доделав себе неплохое местечко под сон, залезает под тяжёлое и теплое одеяло. Сам Коля никогда не спал в том, что приносили ему адъютанты или сам Клаус. Он всегда выбирал что-то более интересное, удобное и необычное. Сегодня же этим чем-то стала уже давно мятая и не до конца застёгнутая рубашка Клауса. Мальчишка знал, что мужчина будет снова возмущаться и читать поучительные лекции о том, что его вещи – не для сна каких-то непослушных иванов, когда поймёт, что мальчишка собрался спать в этом. — Папочка, а ты полежишь со мной, пока я не усну? — слишком детским, слишком мягким голосом произнесла показавшаяся из-под одеяла лохматая макушка с нечёсанными волосами. Сверху слышится уставший вздох и мужчина опускается на край кровати, расстегивая верхние пуговицы на рубашке. Ягер даже глаза закатил и забормотал на немецком что-то обвинительное в сторону Ивушкина, поняв, что всё-таки этот ребёнок будет вечно с большим аппетитом пожирать не только его личное пространство и вещи, но и нервные клетки. Однако он ложится рядом, закинув одну ногу на другую, и позволяет мальчишке забраться ему под бок, закидывая свои вечно холодные ноги на его. Маленький засранец даже наличие тёплых носок игнорирует. И рубашку всю измял, поганец. — Ты измять вся моя рубашки, — с напускной строгостью пробурчал немец, с наслаждением опуская спину на подушку, прижатую к спинке кровати. Ругаться всерьёз ему было лень. Он лишь вяло поставил Коле слабый подзатыльник, но руку отнять от головы поленился и она осталась лежать на затылке ивана. А потом и вовсе принялась перебирать русые волосы и почёсывать Ивушкина за ушком, как кота. — Но я ругать тебя завтра, сегодня мне лень. Мальчишка же, расплываясь в улыбке и тихо смеясь, устроился максимально удобно возле мужчины и даже нос спрятал в его бок, крепко прижимаясь к горячему телу и перебирая собственные пальцы, пока не нашел широкую ладонь Ягера, что тут же сжала маленькие ручонки, согревая. И от этих манипуляций Коля даже подпискнул, когда косточка немного не так согнулась, но руку не отдёрнул. Ягер бесшумно засмеялся, зажмурив глаза. Это значило то, что Ивушкин действительно принадлежал исключительно только лишь Клаусу и больше никому, доверяет, считает отцом. И это будоражило мысли, и немного успокаивало собственнический инстинкт Ягера, который с содроганием думал о том, что иван мог однажды стать слишком самостоятельным, взрослым. Именно поэтому он так любил «метить» Колю, оставляя на коже синяки. И, как бы жутко это не звучало, но Ягер, глядя на своё творение, испытывал удовлетворение. Пускай, он чудовище, но зато он пометил Николая, покорил этого русского ребёнка-дикаря и превратил его в ласкового домашнего зверька, так доверчиво засыпающего рядом. Он прекрасно помнил насколько этот славянский разбойничий народец был диким, агрессивным и непокорным. И даже если иван однажды захочет свободы и сбежит, то, глядя на свои метки через зеркало, он никогда не забудет о человеке, который это сделал. Ягер слишком амбициозен. Ивушкин слишком ценный боевой трофей. И Ягер своим достижением гордится так же, как тем, что Коля считает его отцом, доверяет и носит его рубашки. — Папочка, а спой мне песенку, — тихонечко просит белобрысый в бок мужчины и своими маленькими, но достаточно длинными для ребенка пальчиками выводит на торсе немца узоры, тревожа рубашку и оставляя после себя на ней складочки. В голове звучит лишь один вопрос. Почему это создание? Почему не мог подобрать какого-нибудь заморыша, которого не жалко было бы убивать? Клаус любил его. Любил и любит слишком сильно, чтобы убить. Но здесь война, жестокость. Клаус глубоко вздыхает и наклоняется, чтобы оставить на макушке мальчишки мягкий поцелуй. Schlaf' ein, schlaf' ein, schlaf' ein, Du gähnst schon, komm' kuschel' dich ein. Мужчина поправляет одеяло и слабо улыбается, когда холодный носик трётся о него. Ich sing' dir noch ein Lied, Ich freu' mich so, dass es dich gibt. Ягер вздыхает и покрепче сжимает в объятиях русского мальчишку, понимая, что действительно рад присутствию ребёнка в его жизни. Ich wünsch' dir eine gute Nacht Wir seh'n uns wenn wieder die Sonne lacht. Как только взойдёт солнце... Ягер смотрит в сторону предкроватной тумбочки, зацикливая взгляд на револьвере, уже заряженном. Но тихое сопение маленького носика заставляет отвлечься. Не сегодня. Никогда. Schlaf' ein, schlaf' ein, schlaf' ein... Вот и его глаза постепенно закрываются, оставив перед глазами последнюю картинку: звёздное небо и маленький комочек-Ивушкин. Wir lieben dich, schlaf jetzt ein. (Мы любим тебя, засыпай) Слабо улыбаясь и сползая чуть ниже, Ягер поправляет себя: Ich liebe dich, schlaf jetzt ein. (Я люблю тебя, засыпай) А ночи здесь и правда красивые.