Колыбельная для Кроули

Тихое нервное покашливание раздалось в темноте. Азирафаэль слегка подвинулся. Он лежал на камне, с которого открывался вид на сад, (Когда ещё света было достаточно, чтобы видеть что-то) его широкие благородные крылья были раскрыты, и лёгкий ветерок приятно шевелил перья. Ангел повернулся на звук. — Эм…да? Кто здесь? — Мм…никто, на самом деле. Я просто подумал…ты не знаешь…ты не знаешь, будет ли свет снова? Есть ли у них там Наверху какие-то планы относительно его возвращения? — Азирафаэль прищурился, вглядываясь в темноту самой первой ночи. — Как ты сказал, тебя зовут? — Мм… Кроули. — Так вот, Кро… — Кроули. — Да… о чём я говорил? Я уверен, что наверху есть отличный план относительно дня. В любом случае, не нам тут задавать вопросы, — Азирафаэль поморщился в раздражении. — Оу. Понятно, — протянул голос даже ещё тише, чем ранее В саду опять повисла тишина. Но через некоторое время голос снова нарушил молчание. — Я просто подумал…если ты ничего не видишь, зачем ты смотришь в сад? — Азирафаэль напрягся. — Это моя работа. Почему бы я стал делать что-то ещё? — Понятно, — сказал голос (звуча, впрочем, так, словно ему совсем ничего не было понятно) Как только молчание снова повисло между ними, темнота словно стала ещё непрогляднее. Только теперь Азирафаэль ощущал, что он не один, и он не понимал точно, как на это реагировать. Неохотно он достал свой меч из-за пояса, и ночь озарила яркая вспышка фиолетово-оранжевого. Змея, свернувшаяся под его правым крылом, в тревоге отпрянула и замерла в страхе. По мере того, как Кроули вглядывался в пламенеющий меч, страх сменялся восторгом и восхищением. Меч отбрасывал танцующие, колеблющиеся тени на камни, бросал длинные полосы света на землю перед ними, потрескивал словно тысячи маленьких горящих в костре веточек, превращая ночь в маленький день. Азирафаэль тихо напевал что-то себе под нос, чтобы скрасить тишину, и ночь сразу же становилась ярче. Меч пылал до тех пор, пока свет не окрасил небо в нежно-розовый, а солнце, луна и звёзды не были аккуратно помещены на их законные места. Впоследствии Азирафаэль часто замечал змея, свернувшегося в кружке лунного света, запрокинувшего голову назад и неотрывно смотрящего на мягкое свечение шарика в небе.

***

Музыка всегда была частью ангельской жизни. Ангелы пели до начала времён, и будут петь после их конца (времена — конечно, чисто человеческая конструкция). Однако, вопреки распространённому мнению, не все ангелы хорошо поют. Некоторые из них были совершенно лишены слуха и неспособны держать ритм. Вот где пригождается наличие целого хора ангелов — множеству прекрасных певцов, способных взять неземные ноты и удержать басовую линию без дыхания, не сильно мешают визжащие на заднем плане кадры. Нескольким тысячам, например. Как видите, хор намного больше, чем люди могут себе представить. Секрет плохих певцов в том, что, к счастью, они достаточно хорошо скрываются, чтобы их никто не заметил. Азирафаэль не был визжащим на заднем плане кадром, но он был объектом множества неодобрительных взглядов. Он находил колоссальное удовольствие в вечной песне, но он не мог найти место для своего особого тембра среди остальных голосов, и потому он зачастую ужасно выделялся. Голос Азирафаэля не был плохим, он был просто…другим. Однажды волей случая он обнаружил, что без хора, состоящего из бесчисленного количества ангелов, он звучит очень даже неплохо. Азирафаэль тихо мурлыкал себе под нос, пел на иврите, латыни или греческом языке в уединении пустого храма, маленькой рощицы или тихой улочки. Азирафаэль понял, что он был солистом. Это было довольно волнительно до того момента, как Азирафаэль не понял, что может брать с собой музыку, куда бы он ни шёл, и так создавалась иллюзия, что он не был единственным ангелом, одиноким в своём существовании на земле. Азирафаэль пел миллиарды человеческих гимнов и небесных мелодий всегда, когда ему казалось, что тишина, окружавшая его, длилась слишком долго, и по окончании песни он всегда чувствовал себя хоть немного, но лучше. Немного времени проходит до того момента, как ангел принимает другую музыку — музыку не только для Его прославления. В глубине души Азирафаэль чувствует, что поступает неправильно, но ничего не может с собой поделать и продолжает прятаться на окраинах человеческих мелодий, которые всё сильнее и сильнее впитываются в его душу. Музыка, как скажет вам любой музыкант, иногда бывает слаще и сильнее любого наркотика. Азирафаэль ступил на следующую ступень — он начал сочинять. Производить, создавать искусство, творить новое без специального разрешения, что даже под ещё более строгим запретом. Он чувствовал это в своих костях, в своей крови, тёкшей по его венам словно белое обжигающее пламя. Это было только начало его работы, и он ещё не понял, что такое свобода, он ещё не понял, как можно сжульничать в этой игре. Сейчас ни одно из его ангельских преступлений не видит света. Они прячутся в пыльных блокнотах, в сердце и голове Азирафаэля, ни одна нота не поётся вслух. Пока не пройдёт добрых четыре тысячи лет на земле. Годы и годы в соглашении, достаточно для Азирафаэля, чтобы уже перестать следить за временем, но недостаточно для Кроули. Время — вещь странная и тягучая, и когда многим кажется, что мир древний и непостижимый, Азирафаэлю кажется, что падение было только вчера. Он всё ещё помнит свою первую каплю дождя. Ангел моргает и смотрит вверх. Похоже, пока он сидел на улице и читал (на самом деле, нет) газету, пошёл дождь. Лепестки сакуры срываются с деревьев, невесомо кружась нежно-розовым в синем небе, раскаты грома отзываются где-то вдали, Азирафаэль аккуратно складывает газету и уходит вглубь его минка* Это был поздний ленивый вечер, Азирафаэль поставил чайник, взял книгу и позволил тихим раскатам грома погрузить себя в приятное оцепенение. Громкий стук в дверь испугал его настолько, что ангел случайно выпустил свои крылья, тем самым сбросив несколько книг с полки. Раздражённо бормоча, он с трудом собрал книги с пола и поспешил к двери. На пороге показался Кроули, прикрывающий голову от приближающегося дождя крыльями. Вид у него был неловкий и совершенно несчастный. Азирафаэль открывал дверь в раздражении, но когда демон появляется на входе и почти падает, все следы гнева тают. — Мой дорогой, — неуверенно начал ангел, — что-то случилось? Кроули качает головой и шире раскрывает крылья, чтобы укрыть себя и Азирафаэля спутанными перьями. — Проссссто… восссспоминания, — прошипел он, поднимая мрачный взгляд на тёмные облака. Удивительно, как, в независимости насколько часто что-то случается, это будет всегда возвращать вас к первому разу, когда это произошло, и нет спасения от воспоминаний и чувств, что неумолимо преследуют. Первая буря принесла неуверенность и страх, но по большей части, она принесла темноту. Кроули ненавидит темноту. Всегда ненавидел и, как подозревает Азирафаэль, всегда будет. Он ненавидит не столько незнание определённых вещей, сколько то, как он беззащитен в этой вселенной, которая намного больше и сильнее, чем даже такие могущественные и древние существа как ангел и демон. Каждая буря была напоминанием о падении, напоминанием о знаках, данных демону в качестве символов знаний, принесённых в этот мир. Символов, от которых он никогда не избавится. Его змеиные, с продолговатыми зрачками глаза, следующие за ним повсюду, какую бы необычную и странную форму он ни принимал, голос, неизменно срывающийся на каждой «с» в моменты напряжения, страха или волнения. И холод. Холод, проникающий в каждую клеточку при первой возможности, словно стремясь вырвать всё тепло из его тела. Первый змей и прародитель всех последующих. Азирафаэль испускает долгий страдальческий вздох, прижимает дрожащего демона к груди и тянет в дом. Они лежат на полу, ангел осторожно поглядывает на друга, Кроули дрожащей рукой снимает очки и прячет лицо в собственном крыле. Азирафаэль кладёт одну руку на плечо демона, другой обнимая его за талию и притягивая ближе. В итоге, Кроули лежит и широко раскрытыми глазами смотрит поверх крыла Азирафаэля, а его собственное распростёрлось над ними обоими подобно шатру. Дрожь продолжается, коренясь в страхе столь неотъемлемом от Кроули, Азирафаэль не уверен, сможет ли когда-нибудь искоренить его. А потом происходит странная вещь… Ангел начинает петь. Тихо, почти неслышно он напевает мелодию, которую никогда не слышал и не пел до этого, слова, которые никогда не использовал в этом конкретном случае, вытащенные из подсознания и основанные на опыте и страхе. Кто-то может назвать это любовью, но Азирафаэль в своей голове (исключительно для сохранения хоть какого-то подобия чистоты и невинности) определяет это как ангельский долг или что-то вроде того. Sleep, though there be no moonlight, Dream though hell be near; The endless dark will lose its bite Storms will quiet with day bright; My watchful eye stills your fear Sleep, though there be no moonlight Celestial forces whirl on through night Among the clouds their ships they steer, The endless dark will lose its bite Below the earth stalk beasts of might, Upon it spell-laced unicorns rear; Sleep, though there be no moonlight Above, beneath, life strong and slight Yet none may harm while I am here; The endless dark will lose its bite Sleep, may your eyes give up the fight Through the night I will hold you, my dear; Sleep, though there be no moonlight; The endless dark will lose its bite.** Когда Азирафаэль бросает взгляд на Кроули, глаза демона закрыты, его грудь мерно вздымается и опускается в такт стуку дождя за окном.