Полет

Скотт Лэнг не понимает, где его место. В его жизни это не новость: он всегда был чуточку ничей. Даже когда чей-то. Может быть, поэтому его бывшая ушла к другому и разрешала видеться с Кэсси только по праздникам. Так, не надо сейчас про Кэсси. Ему сейчас нельзя разваливаться на куски. Он хотя бы не видел… этого. Как они в одну секунду рассыпались в пыль. Есть те, кому повезло меньше. И Скотт должен стараться — ради других. Должен верить, что они все исправят. На секунду ему показалось, что он нашел свое место. Там, под дождем на ночной улице в Токио. Дождь стекал по витринам ядовитым неоновым светом, размывал темные лужи крови. Скотту и Наташе почудилось — на них идет ангел смерти с двумя клинками. Но под броней и кожей доспеха, под черным капюшоном и маской был всего лишь изломанный, израненный человек. Скотт Лэнг иногда не понимает — зачем он нужен Клинту Бартону. Все так неправильно — но что правильного осталось в этом мире, которому сломали хребет? От мира отрезали половину, по живому. И многие вещи, которые раньше были важными, теперь стали никому не интересны. Например, кто с кем спит. Хотя как раз спать они с Клинтом ни разу не спали вместе, и это особенно обидно. Клинт почти не разговаривает ни с кем на базе Мстителей, если это не нужно для дела. Установить порядок дежурств? Он коротко вызывается на самые тяжелые ночные смены, перед рассветом. Все равно не спит, знает Скотт. Когда Стив Роджерс просматривает их совместные тренировки и дает указания, над чем поработать, — Клинт молча кивает или отвечает в двух словах по существу. Он всегда один, всегда где-то в стороне от остальных. Все знают, почему, и это знание как будто отгораживает Клинта ледяной стеной. Один Скотт бьется об нее — лбом, кулаками, всем телом, день за днем. Дурачок. «И всегда был дурачком. Если любил кого-то — то без условий и не торгуясь. Без борьбы самолюбий. Так, что готов был дать себя отколошматить какой-нибудь опасной и красивой Хоуп ван Дайн». И Клинт молотит его без малейшей жалости. Раз за разом вбивает в стену в тренировочном зале — а глаза у него при этом ледяные, и Скотт понимает — Клинт его сейчас не видит. Клинт видит не его. — Ты не обязан, — говорит Скотту Стив Роджерс. — У Клинта тормозов совсем не осталось. Из всех на базе с ним встаю в спарринг только я и Наташа… «И ты, упрямый идиот», — слова остаются непроизнесенными, и оттого звучат в тишине еще громче. Однажды Клинт ломает ему сразу два ребра и даже не извиняется. «Не подкрадывайся ко мне со спины, даже в шутку. Не переношу», — спокойно говорит он сидящему на полу и ощупывающему грудь Лэнгу. Извиняется потом Скотт — перед Хелен Чо, которая лечит ему травмы. В этот раз вежливая кореянка, увидев жуткие кровоподтеки на груди у Скотта, выдает тираду, достойную Джея и Молчаливого Боба. — Вы должны прекратить это, мистер Лэнг! Хотите, я сама с ним поговорю? — Нет-нет, не надо. «Если он подпускает меня к себе, только чтобы сделать больно, то пусть хотя бы так», — хочет сказать Скотт, но только морщится. Потому что можно с ума же сойти, если вот так все время быть одному. Наедине с призраками своих близких. Иногда Скотту кажется, что Клинт уже… Потому что иногда Клинт улыбается и первым заговаривает со Скоттом. И это значит, что он опять забыл. Бывают дни, когда Клинт действительно не помнит то, о чем старался забыть, надев глухую маску Ронина. И об этом знает только Скотт. Тогда Клинт приходит к нему и рассказывает о том, что Лила вчера выбила 100 на десяти выстрелах. Что ей все еще тяжел старый тренировочный лук отца. Что малыш Натаниэль любит рисовать, а Купер, его старший, учится играть на гитаре. Смотреть на его улыбку в такие моменты — намного хуже, чем падать в тошнотворно вертящуюся «червоточину» в квантовом мире. А Скотт, между прочим, после этого заработал страх высоты. В кошмарных снах ему снится, что он падает, падает, падает... И когда Клинт говорит про свою семью, это ощущение повторяется. Тогда Скотт берет его за руки, как ребенка, и снова рассказывает обо всем, что случилось. Скотт когда-то читал, что в израильской армии есть такая должность — офицер, который должен приходить к родителям убитых солдат домой и сообщать, что у них нет больше ребенка. Он тогда подумал: какая ужасная работа, я бы ни за что не справился. Однако же, справляется. «Сталь ломается, а трава гнется», — как-то слышит он мельком брошенную Стивом фразу. И сначала очень обижается: получается, что это он — трава? А потом, подумав, решает: ладно. В конце концов, в их странной команде у каждого — своя суперсила. Трава раскалывает асфальт, знает Скотт. *** Клинт действительно напоминает ему сломанный клинок. После очередной тренировки, где он опять размазал Скотта по всему залу ровным слоем, Клинт идет в душевую кабину, и вдруг ломко складывается пополам, забыв даже закрыть за собой дверь. Скотт стоит и смотрит, как Клинт сидит, забившись в угол, и плачет. Его почему-то хочется погладить по голове. Скотт так и делает. Забыв про сломанные ребра, про все синяки — он опускается на колени рядом, под горячими струями воды, и гладит его по мокрым волосам, по плечам под промокшей насквозь линялой армейской майкой. Клинт сейчас должен впечатать его в стену. Но он вдруг хватает Скотта за руки, поднимает глаза — в них взломанный лед, а под ним темная вода реки. В ушах гул — не то крови, не то ледохода. Он близко, так близко. Клинт дергает Скотта на себя, судорожно вцепляется, как утопающий. Его мокрая кожа на вкус соленая, как пот и слезы, горькая, как пороховая гарь. Невозможно оторваться. «Что я здесь делаю?!» — думает Скотт. Он паникует, а руки как будто живут собственной жизнью. Забираются Клинту под майку, гладят твердый пресс, проходятся по ребрам, под которыми испуганно колотится живое сердце. Майка летит в угол, они целуются как ошалевшие. И, ох, Скотт не знает, что ему делать дальше. Он про такое только в интернете читал — с тайным стыдным интересом, да, он не спорит. Но обрывки того, что он читал, как назло, улетучились из памяти. Клинт, похоже, ненамного опытнее в таких делах. Зато решимости ему не занимать, и он решает за двоих. Мокро выскальзывает из объятий, упирается руками в стенку, горячо и упруго притирается к Скотту. Прогибается перед ним — тонкий в поясе, но мощный в плечах. У Скотта перед глазами все плывет, он гладит ладонью рельеф спины в крупных каплях воды. Поджарые мышцы, старые шрамы. Он боится сделать Клинту больно и боится промедлить. Клинт вжимается в него еще плотнее, насколько возможно. Расставляет ноги чуть шире. Скотт осторожно касается его… там. Под пальцами все такое мокрое, тесное и тугое. Боже, как ему это сделать — и не причинить боль? Короткий, сухой смешок. Он что, сказал это вслух? — Не бойся. Я… делал это пару раз. Не настолько больно. Давай уже. Клинт обхватывает свой член левой рукой, делает пару движений на пробу вверх-вниз. Скотт все равно не хочет… поранить его или сделать больно. Поэтому, стиснув зубы, он действует очень медленно. Притирается… ну, туда. Уже головкой, налитой до боли. И если ему самому — вот так, то каково Клинту? Клинт, нетерпеливо шипя, подается навстречу — и Скотта вдруг охватывает там, внутри, обжигающим, тугим жаром. Перед глазами пляшет мокрый затылок Клинта, и эта его жуткая, нечеловеческая, татуированная от плеча до запястья рука, которой он упирается в стенку. — Да…вай… Этот стон так не похож на голос Клинта, что Скотт на секунду замирает, уже наполовину внутри. Клинт делает движение бедрами, надеваясь на него, как тесная, горячая живая перчатка, пальцы татуированной руки перед глазами Скотта сжимаются и разжимаются. Он медленно входит до конца. Взять его до донышка, до упора, до… Клинт стонет неожиданно похабно и громко, его жестко прорисованные губы вздрагивают, жадно хватают воздух. И Скотт зажимает ему рот рукой. Чувствовать следующий глухой стон в ладонь — это как молния Тора, прошивающая все тело, от хребта к пальцам ног. Это разряд в тысячу вольт, и предохранители у Скотта перегорают, выбросив вспышку искр перед глазами. Хрипя, он наваливается на Клинта, впечатывая его в мокрую стену, зажимая рот, чтобы ни стона не вырвалось наружу. Дверь-то кабины он закрыл? Мысль смывает потоком животного, темного желания. Человек под ним такой чувствительный — вздрагивает в ответ на каждое движение. Это соль и порох, воспламеняющие кровь. Скотт трахает его быстрыми, частыми толчками, стараясь ну хоть чуть-чуть сдерживаться, не вдолбить его в стену здесь и сейчас, но срывается. Клинт стонет ему в ладонь, от этого рвет крышу. Плевать на крики — Скотт опускает ладони ему на бедра, дергает на себя — и вдруг чувствует, что Клинт кончает, прямо под ним. Бартона скручивает, по его жестко вылепленному телу как будто пробегает волна, пальцы судорожно подергиваются, рот открыт. Скотт торопится, ускоряя темп, толкается во вздрагивающее под ним мокрое тело — и наконец его накрывает — остро, коротко и оглушительно. До слабости в ногах. Они оба сползают на пол. Клинт поднимается первым, глядя куда-то Скотту через плечо. Он выходит из кабинки, не сказав ни слова. Скотт сидит один на мокром полу, привалившись спиной к стене, и пытается понять, зачем он это все сделал. *** «Зачем это мне»? Этот вопрос Скотт задает себе раз за разом. Потому что — вроде как все должно измениться. Но ничего не меняется. Раз за разом он берет Клинта, прижав его к стене в тесной душевой кабине. И Клинт вроде как не против. Но потом он раз за разом молча уходит — от разговора, от вопросов, от Скотта. Захлопывает у него перед носом дверь в свою комнату на базе Мстителей. Это сводит с ума. Как и кошмары про падение. Как страх высоты. Как и то, что Скотту теперь страшно нырять в квантовый мир. Доктор Беннер и Тони Старк разработали корабль, позволяющий путешествовать между реальностями: нырять в квантовое измерение и выныривать в другой вселенной. Скотт должен был стать первым пилотом, а Клинт — дублером. И у Скотта ни черта не получается. Всякий раз ощущение падения в мелькающую и крутящуюся пустоту вызывает у него в самом начале броска панический ужас. Нейроинтерфейс не выдерживает перегрузки и отключается. Клинт зло и насмешливо кривится. Ничего не говорит, но Скотту и так хватает. *** «Зачем это мне?» — думает Скотт, стоя в дверях тира и глядя во взъерошенный светловолосый затылок. Клинт в наушниках, в руках пистолет. Он одну за одной «сбивает» движущиеся лазерные голограммы. Такой сосредоточенный и серьезный. Хочется вдруг подкрасться, погладить эти дурацкие волосы-перья на макушке. Скотт бесшумно делает несколько шагов, протягивает руку — и в подбородок ему вдруг влетает с разворота массивная рукоять пистолета. Мир гаснет. Он приходит в себя, лежа на полу. Клинт… стоит спиной к нему и изучает на лазерном экранчике свои результаты. Скотт садится и с болезненным оханьем ощупывает челюсть. — Я же говорил — не выношу, когда подходят со спины, — не оборачиваясь, говорит Клинт. Все, что копилось у Скотта внутри, вдруг взрывается в один момент. Он и не хочет, но остановить это все не проще, чем остановить взрыв динамита. — Ну ты и мудак! — орет он. — Я же люблю тебя! Да, это не жалость и не способ снять стресс. Я люблю — тебя! Таким мудаком, какой ты есть! Каким ты стал! Ты похоже, хочешь сдохнуть в одиночестве?! Даже и не рассчитывай! Клинт поворачивается. Моргает. Глаза у него делаются огромные — растерянные и совсем живые. Губы дергаются, как будто он что-то хочет сказать, но не может. Клинт выходит из тира так быстро, как будто за ним кто-то гонится, и закрывает за собой дверь, но не до конца. Остается маленькая щелочка. Сквозь нее, поднимаясь с пола, Скотт видит, как Клинт почти бежит к лифтам и нажимает кнопку «наверх». *** «Последний гребанный раз», — думает Скотт. Он не знает, зачем это ему, но поднимается наверх вслед за Клинтом. Клинт любит посидеть один на крыше базы. Все это знают и стараются не подниматься туда, когда там Бартон. Скотт видит его издалека — ломкая фигура в черной форме стоит на самом краю, рассматривая что-то внизу. На него и смотреть-то страшно, не то что подойти ближе, высота тут такая, что наверняка убьешься, добрая сотня метров под ногами. И все-таки Скотт идет. До края остается два шага, от взгляда вниз сразу тошнит, так что он смотрит в напряженную спину в черном, в выстриженный затолок. Торопливо шагает, чтобы не успеть испугаться, обхватывает его руками сзади, сцепляет пальцы в замок под грудью. А Клинт вдруг судорожно выдыхает — и откидывается ему затылком на плечо. Расслабленно и уверенно. Опирается на Скотта спиной. Тяжелый, горячий и очень-очень близкий. И это — ну, как полет. Как правильный полет — от которого внутри вскипает радость. Над головой огромное небо, воздух звенит под крыльями, в груди завораживающая легкость. Высоко, но совсем не страшно.