everybody lies, everybody dies

Слэш
PG-13
Завершён
1053
автор
missrowen бета
Пэйринг и персонажи:
Размер:
13 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
1053 Нравится 14 Отзывы 242 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Он просто старался игнорировать. Игнорировал максимально, делая вид, что спит. Засыпает. Дремлет. Ничего не чувствует. Вокруг тишина, темнота полночи, спокойствие приёмного покоя и одиночество. Накахара и Дадзай счастливо сплавлены реанимировать пациента (в счастливом неведении, что совершенно здорового пациента понадобится реанимировать от плеврального выпота) и наверняка ищут его сейчас в кабинете, ведь не смогли дозвониться. Конечно, Мори «пообещал» прийти вот прямо сейчас, а это при том, какой Мори честный и ответственный человек, свернул где-то в коридоре и исчез, заблаговременно оставив телефон на столе! Вернее, не просто оставив, а подложив под него записку: «Используйте мозги». Да, он имел в виду те самые пластиковые мозги скелета-экспоната Элис, стоящего возле дверей. Ох и ругался наверняка Накахара, когда тянулся к несчастной черепушке, учитывая его рост… Там, под мозгами, ещё одна записка: «Если я не на месте, я дома. P.S. Отправляйся в пешее эротическое». …Да, под пластиковыми кишками на симфизиальной поверхности тазовой кости лежит ещё одна бумажка: «Если я дома, значит отвали». Раз, два, три… У них в карманах сейчас должны зазвенеть пейджеры, оповещающие, что их совершенно здоровый и стабильный пациент задыхается и требует совсем чуть-чуть внимания. Мори единожды икает: только что или коротышка, или шпала выкрикнули на бегу: «Твою мать, Мори был прав!» Естественно. Мори всегда прав. Он сидит на каких-то коробках в тёмном подсобном помещении, скрестив руки на груди и хмуря брови, изо всех сил пытаясь внушить себе, что вот сейчас его тело расслабится и он уснёт. Он уже выпил успокоительного. Если бы Коё не наказала ночным дежурством за побег с реабилитационных курсов бывших наркоманов, а его посещения не отслеживались бы едва не полицией, он бы уже в восьмом часу ушёл домой, выпил виски и лёг бы спать. Ну, или смотреть свои любимые передачи о традиционной медицине — это же вообще лучшее изобретение человечества. Но он обязан Коё своей свободой. И поэтому он здесь. В подсобке со швабрами, вёдрами и какими-то полками со старыми бумагами. Прячется от собственных практикантов и старается игнорировать эту ужасную боль в ноге. У него в кармане викодин. Тот самый, из оставшихся запасов, который он глотал горстями, как конфеты, пока не прижали к стене. Он запускает в карман чёрного пиджака руку (пиджака и чёрной футболки с черепом на ней, потому что халаты созданы для слабаков, прогибающихся под систему), сжимая несколько таблеток и тяжко вздыхая. Нет, нельзя. Нужно сопротивляться. Он уже месяц более-менее держится, так что теперь, срываться? «Я наркоман, — Мори жмурится и сутулится, опуская обе ноги на пол и склоняя голову. — Мне допустимы такие мысли. Мне… допустимы… твою же мать». Бедро левой ноги так отвратительно ноет и режет, что кажется, будто всю ногу сейчас сведёт судорогой. Огай сжимает зубы, с силой оглаживая бедро ладонью и пытаясь растереть, чтобы хоть как-то унять боль. Почему именно сегодня такой рецидив? Это ведь ещё и от ломки. Проклятье. Приглушённые звуки шагов из коридора. Пот пробил. Не от страха быть найденным — от боли. Как же, чёрт возьми, больно. Мори шумно сглатывает, шумно втягивает носом воздух и снова прислоняется спиной к холодной стене, задирая голову. Это та самая боль, от которой никуда не можешь деться: в любом положении, хоть ты выгнись в колесо, будет болеть, а ты будешь страдать и кататься по полу, скуля и мечтая, чтобы тебя прирезали и это наконец закончилось. Он снова запускает руку в карман, доставая таблетки и смотря на них на раскрытой ладони, вновь ссутулившись и вдохнув-выдохнув. Тонкая полоска света из-под двери — всё, что мало-мальски освещает эту комнату, но Мори не нужно напрягать зрение, чтобы знать, что таблетки на ладони вмиг прекратят боли. Всего лишь втайне ото всех выпить не по времени… Нельзя. Но так будет легче. Но так нельзя. Но станет луч- Резко послышались приближающиеся шаги за дверью. Дверь распахнулась, впуская в подсобку жёлтый свёт и заставляя инстинктивно прикрыть рукой глаза. Кулак с таблетками моментально сжался. Чёрная лакированная трость, стоявшая у стены, съехала на пол и громко стукнулась о него рукоятью. — Мори. Огай смотрит с прищуром, привыкая к свету, и кажется, что от внезапного появления на пороге подсобки кого-то ещё боль отступила. Правда, стоит вспомнить о ней, она тут же вернулась… — Хочешь уединиться со мной в этой тёмной комнате? Я не против, — хрипло усмехается Мори, проморгавшись и опустив руки на колени, выпрямившись, упираясь спиной в стену. Фукудзава в белом халате, скрестив руки на груди, злобно смотрит на него, вдруг протягивая одну из рук к Огаю ладонью вверх. Его седые — в его-то сорок пять — волосы убраны в короткий хвост. Мори смотрит на протянутую ладонь, на Юкичи, на ладонь снова и вздыхает, разжимая кулак и высыпая в чужую руку своё единственное быстрое спасение от боли. Губы еле заметно дрогнули. Он сдался. В очередной раз. — Какой же ты всё-таки принципиальный и противный мелочный человечишко. Не пробовал пойти работать наркологом? У тебя, знаешь ли, отлично получается вымогать всю дурь у самых отпетых зависимых. — Пойти наркологом, чтобы ежедневно сталкиваться с твоими версиями? Мне хватает ежедневных встреч с тобой, — Юкичи подошёл ближе, наклоняясь и подхватывая одной рукой Огая под его обеими руками, заставляя подняться. Мори никогда не показывает свои слабости на людях, но боль настолько невыносима, что он шипит, хватаясь за рубашку Фукудзавы на груди одной рукой — попытка наступить на левую ногу увенчалась вспышкой судороги. — Осторожнее. Я держу. Идём. Юкичи сам поднимает упавшую трость, вручая в руку Мори и выходя из подсобного помещения в коридор, вытаскивая диагноста за собой. Вот уж с кем горя не обраться, так это с ним — с доктором Мори Огаем из отделения диагностики, противным и склочным, эгоистичным, самовлюблённым, с царапающей небо самооценкой и невероятной гениальностью в области медицины. Многие уверены, что не будь Мори инвалидом с нерабочей ногой, он бы ещё и в драки с окружающими влезал, а так только стукнуть палкой по хребту может. Здоровым и бодрым его помнят немногие, но Юкичи и Озаки входят в эту касту избранных. Избранных… Нет, тех, кто терпит выходки и характер гения-сволочи уже больше пятнадцати лет, и тех, кто уже давно смирился с этим. Коридор освещён слабым жёлтым светом, покуда в основной массе кабинетов темно. Шагает медленно, держа под руками и дожидаясь, пока хромой, поджимая левую, ступит правой на пол, помогая себе тростью. Ему нужно расходиться. Ему нужно отвлечься. Это уже не впервой. При свете Огай выглядит ещё хуже: побледнел, скулы выступают, круги под глазами стали виднее, слабая щетина совсем не украшает, мокрый от пробившего пота, скрывающий свою дрожь и боль. Порой действительно не нужно привирать насчёт степени невыносимости, если на нём и так всё написано. Голова опущена, чёрные волосы спали и скрывают лицо, дыхание прерывистое. Ему взаправду тяжело. Фукудзава ничего не говорит, доводя до тёмного кабинета со стеклянными стенами и надписью «M.D.Mori» на двери, освещённого только несильным светом из коридора, всё в том же медленном темпе и не поворачивая голову на оклик Дадзая, увидевшего наконец своего начальника, но в не совсем том виде, в каком ожидал. Вся злость сошла на нет. — Мори! — шпала в белом халате подбегает к дверям кабинета, останавливаясь на пороге и наблюдая, как Фукудзава, наклонившись, аккуратно усаживает Огая в кресло перед столом, стараясь максимально не доставлять ему неудобств, и отпускает, оставаясь стоять рядом. Диагност поморщился, снова растирая рукой больное место у бедра, и бросил мрачный взгляд на Дадзая, стоящего в дверях. — Как вы? — Прекрасно. Просто божественно. Чудеснее не бывает. Неужели не видно? — Огай произносит сквозь зубы, даже не смотря на подчинённого. За два года работы с Мори бок о бок Осаму привык не реагировать на всю желчь от начальника. Такова уж натура гениального врача-наркомана. — По крайней мере лучше, чем у того пациента с плевральным выпотом и инфарктом. — Как вы… догадались, что у него случился инфаркт после приступа? Я же не… — Осаму подходит ближе, смотря на откровенно плохо выглядящего Мори сверху вниз. Неудивительно, что за его метр восемьдесят два он с самого начала именовался либо по фамилии, либо шпалой, а одногруппник и коллега по совместительству с его ростом метр шестьдесят и с его цветом волос — по фамилии, «рыжий» или «коротышка». Удивительно, как за два года тесной работы с противным начальником Тюя смирился со своим прозвищем! С пятнадцати лет агрился и бил в челюсть с ноги любому, кто заикался про рост, а тут за два года ни разу не огрызнулся и привык. — Действительно, как же я догадался? — Мори смотрит на подчинённого сверху вниз уставшим взглядом. — Я же в медицине всего два года и по интеллекту стою где-то на одной ступени со всеми вами. — Если вы знали, — Дадзай прищурился, запустив руки в карманы халата, — то почему дали препарат, вызывающий тахикардию и впоследствии инфаркт? — Скажи мне, Дадзай, — Мори зажмурился, откинув голову и потирая выпрямленную ногу от бедра до колена уже двумя руками, — если у пациента пять минут назад случился инфаркт, хорошая ли идея оставлять его одного? — С ним остался Накахара. — Серьёзно? Я бы на твоём месте не доверял этой озлобленной мелочи, — Огай хрипло усмехается и откашливается, открыв глаза, смотря в потолок и продолжая тереть ногу. — Гномы все такие злые. Подозрительные какие-то. Каждый раз, когда проезжаю мимо дома Озаки под окнами её спальни, стараюсь не смотреть в глаза её садового гнома. Не дай бог запомнит. — Вам повезло, что Накахара не слышит этого. — Да? Ты не записал на диктофон? — Огай откашлялся. — Какая жалость, я так старался красиво оскорбить. В любом случае обещай передать ему слово в слово, а то подумает, что я снизил планку. — Мори. — Что? Мне просто кажется, что у него слегка заниженные стандарты. — Мори! — Ладно, всё, я больше не буду опускаться до его уровня. — Мори! — Дазай звонко приложился ладонью к своему лицу, рыкнув. — Шутки шутками, но у нас там человек немного чуть не умер. Что делать с пациентом дальше? — О, не завидуй ему, я знаю, что ты очень хотел бы оказаться на его месте, — Мори многозначительно посмотрел наверх и встряхнул головой. — Оставьте его в покое. Понаблюдайте за ним до следующего приступа. Если он повторится, значит у него рак и нужно ставить его в очередь на донорское сердце, — Мори тяжко вздохнул и перестал растирать ногу, взявшись за трость и смотря в тёмное окно позади Юкичи. — Если не повторится, я всё равно прав и ставьте его в очередь, а потом на химиотерапию. У него рак. — Но… — Дадзай покачал головой. — Мы же отвергли опухоль. — Во-первых, вы отвергли, я к вашим попыткам быть врачами не причастен, — Огай посмотрел снизу вверх на Фукудзаву, и тот только глаза закатил. Онкология — штука тонкая, даже на снимках могут быть как и лжеметастазы, так и вообще ничего, а болезнь может быть. Но Юкичи не был бы Юкичи, если бы не привык пропускать укоры Огая мимо ушей. — Во-вторых, вы проверяли на саркоидоз. — Но пациент не говорил, что кто-то из его родственников умирал от рака, да и не делал он ничего, что могло бы поспособствовать внезапному развитию опухоли. Никаких предрасположенностей. Даже Акутагава может подтвердить. Накаджима и Акутагава — те, на чьи головы выпала доля шарить в квартире пациента и пробираться через окно. Рюноскэ со своей щепетильностью и тот не предполагал рака, не заметив ни сигарет, ни алкоголя, ни чего-либо ещё, что свидетельствовало бы о тяжёлой жизни, о диагнозах, о депрессии, о склонностях, даже отыскал медицинскую карту матери пациента — ничего. — Лжёт, — начальник сказал как отрезал. Можно и дальше продолжать спорить, что пациент мог и не лгать, но стопроцентно будет в ответ приведён непробиваемый аргумент. Дадзай просто полагается на то, что Мори знает, о чём говорит. Как и всегда. — Хорошо, допустим, — Дадзай скрестил руки на груди. — Если вы точно установили рак, к чему ждать приступ? — Коё нужны весомые обоснования. Если у него случится приступ, вы просто сделаете ему ЭКГ, услышите шумы, проведёте операцию, увидите метастазы под коронарными артериями и поставите на очередь, а потом повезёте на химию. Жаль только, что трупам сердца не нужны. — И что делать? — Осаму разводит руками. — Если время уже уйдёт, то смысл тогда ставить на очередь умирающего, который стопроцентно не дождётся донорского органа? И всё просто потому, что Озаки нужны доказательства? — К сожалению, в министерстве здравоохранения и в донорском центре не все люди ушли от обезьян далеко и не хотят верить одному моему слову, — Мори покашлял снова, закрывая рот кулаком и хмурясь, медленно сглатывая. — Вколите ему адреналин и ждите. — Мори, адреналин вызовет повторный приступ, — Фукудзава смотрит на диагноста, прищурившись, но Огай никак не реагирует на это, изображая максимально непричастное к такому указанию лицо. — Я предпочитаю называть это сокращением времени для увеличения скорости постановки диагноза и на операцию по замене сердца с последующим сохранением жизни пациенту. Дадзай слушает это, склонив голову к плечу. — Я искренне надеюсь, что вы снова правы и ваш диагноз подтвердится. — Я искренне надеюсь, что когда-нибудь ты закончишь болтать и приступишь уже к лечению пациента, — Огай взял в руку трость, резко стукнув ею практиканта по ноге и заставляя отскочить. — Кыш отсюда. Дверь там. Человеческие жизни склонны к резкому и внезапному окончанию. Осаму кивает, ничего не отвечая, разворачиваясь и уходя, взмахнув полами белого халата. Хорошо, когда подчинённые начинают понимать основы твоей работы и твоей успешности и прекращают спорить об очевидном. Методы у каждого разные, но зачастую именно риск дарует жизнь. — Мори, — Юкичи опирается рукой об угол стола, зло смотря на диагноста. — Пациент может подать в суд на тебя, если узнает, что ты вкалываешь ему препарат, заведомо зная, что тот ускорит работу нестабильного органа и вызовет его остановку. — Не беспокойся, он не узнает, — Мори отмахивается, откидывая голову на спинку кресла. Боль или прошла, или он старается игнорировать её. — Это большой риск. В тебя уже стреляли, тебя чуть не привлекли к уголовной ответственности, а ты продолжаешь придерживаться своих принципов? — А что прикажешь делать? — кажется, что глаза Огая гневно сверкнули в темноте, а пальцы лежащей на подлокотнике руки сжались на ткани. — Ждать, пока он умрёт? Беспокоишься о бумажках больше, чем о чьей-то жизни? — Ты сказал делать так, потому что тебе больно и ты не хочешь искать другое решение, — Фукудзава опускается на одно колено, смотря диагносту в глаза и замечая в его взгляде только холод, равнодушие и раздражение. Он всегда так смотрит. Великолепно скрывает любые эмоции, кроме усталости. Он ведёт так себя, потому что ему очень больно. Он не может думать, когда его беспокоит нога. — Я бы и в любое другое время сказал делать так, как сказал сейчас, — Мори огрызается, отворачиваясь и тяжко втягивая носом воздух, снова опуская ладонь на ногу. — Не я виноват, что анализы не выявили рак. — Когда ты последний раз принимал викодин? Огай отвечает не сразу. Потирает ногу от бедра до колена, выпрямляясь и повернув голову в сторону. Не знает, куда уже посмотреть и как двинуться, чтобы боль ушла. — В… десять. Как в рецепте, — он отвечает сквозь зубы на выдохе, но не потому, что зол, а потому что по-другому никак. Прошло не так много времени, а таблетки уже не действуют. Яркий пример того, как лекарства перестают действовать, если ими злоупотреблять. — Вколоть обезболивающего? — Нет, — Мори рвано вздыхает, прекратив трогать больное место и запрокинув голову, сложив руки на подлокотники. Тяжело дышит. Терпит. — Тебе станет лучше. — Не поможет. Фукудзава молча поднимается с колена, уходя из кабинета к себе. В тишине ни легче, ни тяжелее. Никак. Мори зажмурил глаза, сжимая пальцы на подлокотнике и стараясь думать о чём угодно, только не о боли. Это должно пройти спустя какое-то время. Ломка всегда проходит. Но… чёрт возьми… Юкичи нет уже несколько минут, как и коллег, как и подчинённых. Огай шумно сглатывает и смотрит снова в тёмное окно. Там, на улице, горят жёлтые фонари у дороги и проезжают редкие машины. Минута, две, три… Боль не проходит. Ногу буквально режет. Будто сдавили по бедру листовой пилой и режут без наркоза. Мори глубоко вздыхает, сглатывая, и снова обхватывает тощую ногу руками, надавливая и растирая. Сердце болезненно отдаётся биением в рёбрах. Огай сильно зажмуривается, оглядываясь, с секунду думает и берётся рукой за трость. Пять лет назад ему предлагали ампутировать её, но Мори не разрешил. Единственное решение, о котором он жалеет в своей жизни. Он слаб. Он наркоман. Он эгоист и самовлюблённая мразь, никого ни во что не ставящая. Фукудзава Юкичи — единственный, с чьим мнением Мори может считаться, всё равно делая по-своему и думая о том, какой же он бессовестный, ай-яй-яй. Фукудзава — его голос разума и его совесть, но гнилого человека не исправить до конца. Огай прекрасно понимает, что Юкичи будет злиться, если узнает, но… Он медленно и тяжко встаёт, опираясь на трость и тут же заваливаясь вбок, успевая схватиться за угол стола и более-менее выпрямиться сквозь боль, кусая губы и пытаясь стоять ровно. Элис. Он смотрит на Элис. Мори опирается на палку, наваливаясь на неё и подтягивая левую ногу за собой, тяжело вдыхая и превозмогая боль. Чувство, будто она отдаётся и в живот, и в правую ногу. Отвратительно. Он ссутулился, стоя на одной здоровой ноге, перевёл дыхание и огляделся. По-прежнему никого. Ладно, рискнём. Огай поднимает голову, смотря в пустые глазницы Элис, переводит взгляд на свои руки на рукояти трости и поднимает одну, потянувшись к снимаемым лобной с теменной костям и стряхнув на пол. Пластиковые мозги разбираются на две части, и в части, где отсутствует модель можжечка, лежат пять заветных таблеток. Он оставлял эту заначку несколько лет назад на чёрный день и не использовал до сегодняшнего дня. Её просто единственную не нашли при обыске кабинета, когда изымали все наркотики. Прости, Юкичи. Мори в последний раз думает о неотвратимости решений и об их отвратительности и закидывает горсть в рот, запрокинув голову. Он слаб. Он наркоман. Фукудзава уже без халата, в своей синей рубашке с закатанными до локтей рукавами и в чёрных брюках, возвращается в соседний кабинет Мори, неожиданно видя его, сидящего у стеклянной балконной двери на полу, вытянув больную ногу, и уроненный скелет Элис. Стало быть, кое-кто схватился за него, когда решил переползти туда, где попрохладнее. Юкичи качает головой, ничего не говоря, и подходит, переступая через рассыпавшиеся конечности Элис. Без слов садится рядом, прислоняясь спиной к стеклу рядом и скрестив руки на груди. Мори как сидел с закрытыми глазами и с тростью возле ноги, так и сидит. — Всё ещё больно? — Терпимо, — Огай, естественно, ничего не говорит насчёт нарушения запрета. Понятное дело, что его постепенно отпускает. За столько лет принятия викодина, как конфет, он научился контролировать себя, находясь под диким кайфом. — Я позвонил Озаки, — после этих слов Мори приоткрыл один глаз, глянув искоса на Юкичи. — Хочешь заставить меня ревновать или завидовать? — Ты идёшь домой. Огай невольно и с некой иронией вскинул брови, смотря вперёд себя. — Хм, подожди, — Мори сложил одну руку на согнутую в колене ногу, — дай угадаю: ты сказал ей, что застал меня в одной койке с медсестрой в палате интенсивной терапии? Нет, что медсестра застала нас с тобой в одной койке в интенсивной терапии. Нет, лучше в морге. — Сказал, как есть, — Фукудзава за столько лет общения с представителем редкого вида «человек-мразь» научился не воспринимать всерьёз ровным счётом ничего, что звучит хоть немного пришибленно, а Мори не брызжет саркастичными высказываниями только во время серьёзных бесед с пациентами или диагностирования заболевания. — Пойдём. Я довезу. Коё, конечно, та ещё упёртая стерва, но Мори она дорожит не только как человеком, но и прекрасным специалистом. Разбуженная средь ночи звонком Фукудзавы о том, что Мори буквально загибается от болей, она вряд ли продолжит настаивать на том, чтобы диагност оставался на своём ночном посте. В конце концов, дома он может выпить и напиться на крайний случай. — Я вроде не нуждался в собаке-поводыре, — Мори хмыкнул и, взяв в руки трость и опираясь на неё, медленно начал подниматься, упираясь спиной в стеклянную стену. Естественно, ему уже не так больно, но всё ещё отдаёт в ногу. Юкичи встаёт следом. — Если бы хотел, завёл бы лабрадора. — Осторожн- — Юкичи не успевает договорить, как Огай, попробовав опереться на левую ногу, вздрогнул и пошатнулся. Фукудзава реагирует сразу, поймав под руками и не позволив упасть. Мори шёпотом ругнулся, выпрямляясь и опираясь на трость. — Ладно, — диагност делает шаг, по-прежнему хромая и пробуя наступить на разболевшуюся ногу, но, видимо, даже с тайно принятыми таблетками он не до конца ещё отошёл. — Идём. Фукудзава молча подходит, склоняясь и позволяя Мори перекинуть руку через свою шею. Он рыкнул что-то, но отдёрнуть руку ему не дали, потому что иначе он снова распластается на полу. В любое другое время Огай вполне себе может и пройти какое-то расстояние без палки, просто подволакивая ногу за собой, но в моменты прихода боли он здоровой-то еле двигает, опираясь на трость с такой силой, что кажется, будто она может переломиться. На выходе из кабинета их окликнул подчинённый Мори, тот самый Накахара, вернувшийся из палаты пациента. У него халат съехал с одного плеча, длинные волосы растрепались из привычного хвоста. — Вы домой? Мори! — рыжий-метр-с-кепкой подбегает к обоим врачам, обгоняя и шагая вперёд спиной, держа в руке медкарту. Встретившись взглядом с Юкичи, они кивают друг другу. — С вами всё в порядке? — Решил использовать Юкичи для передвижения, а то что-то лень ходить, — Мори криво усмехнулся, подняв на Тюю голову. — У тебя разве пациент там не умирает, нет? Или несовершеннолетних в палату не пускают? — С ним Дадзай, — Накахара поравнялся с Мори. — Мы вкололи пациенту адреналин, как вы и сказали. — Ты пришёл оповестить меня об этом? — Фукудзава нажал на кнопку лифта, останавливаясь. По лестнице с Мори спускаться бесполезно. — Тебе моего времени не жалко? Накахара стоит перед ними, держа карту в руке и смотря прямо в глаза своим пронизывающим полупрезрительным взглядом, которым коротышка смотрит на всех. Двери лифта открываются, и Огай первым шагнул в него, стукнув тростью. Ногу постепенно отпускает. Ещё бы, у него в крови тройная доза викодина. — Выглядите неважно, — рыжий скрестил руки на груди, шагнув на границу между коридором и лифтом. — Просто пришёл посмотреть на вас и удостовериться, что вы в достаточно здравом уме, чтобы ставить диагнозы. — Я в достаточно здравом уме, чтобы не лезть к начальнику, когда он уходит домой и уже предвкушает, как ляжет на постель, пока кое-кто всю ночь проведёт возле нестабильного пациента, — Мори легко и просто подкидывает трость вверх, перехватывая её посередине и выталкивая Накахару в коридор рукоятью аккурат перед закрытыми дверьми. Он успевает крикнуть до полного закрытия лифта: — И поставь крошку Элис на место! — Он всё ещё настаивает на своём диагнозе? — Юкичи знал Тюю, да и в принципе всех подчинённых диагноста. — Пусть настаивает, — Огай вздыхает, постепенно выпрямляясь, опираясь на трость и убирая руку с шеи мужчины. — Мне важно, чтобы он научился противостоять даже начальству и принимал то, что порой врачи ошибаются. Мори бросает взгляд на свой мотоцикл, припаркованный недалеко от машины Фукудзавы, и решает оставить его до завтра здесь. Всё равно с больной ногой он не сможет нормально доехать, ещё в кювет занесёт. — Завтра мне тоже тебя вызванивать, чтобы ты вёз меня? — Фукудзава, открыв дверь, всё равно придерживает Огая под рукой, чтобы тот без происшествий сел рядом с водительским. — За бензин платишь ты. — У меня только одна просьба к тебе, — Юкичи обходит машину и садится рядом, нажимая на блокировку дверей, а то бывали уже случаи, когда кое-кто очень хотел выйти вот прям сейчас и так и сделал, вынуждая экстренно тормозить. — Убери трость на заднее сидение. — Лишаешь инвалида его единственной радости в жизни? Какой ты бессердечный. Под пристальным и суровым взглядом Юкичи Мори всё-таки выдыхает «ладно-ладно» и отбрасывает трость назад с негромким стуком палки о сидения, и только после этого Фукудзава наконец касается рукой руля. Он просто опасается, что Огай снова захочет заехать в очередную забегаловку дальше его дома и зажмёт тростью педаль газа с абсолютно невинным лицом. Видимо, боли сильно его беспокоили, раз Мори ехал в абсолютном молчании, даже не требуя включить радио. Фукудзава периодически поглядывал на него, заметив с самого начала, что он всю дорогу держал руку на своей левой ноге и периодически несильно, но растирал бедро. Мори — несчастный, озлобленный, больной человек. Одарённость в медицине ни капли не компенсирует всех тех страданий, которые он выносит каждый день. Нет, конечно, во многих бедах он виноват сам из-за своего ужасного характера, но то, что Огай спасает жизни многих людей, отчаявшихся найти верный диагноз и вылечиться, с достатком перекрывает его сволочность и склочность. Будучи прекрасным психологом, читающим людей, как раскрытые буклеты реклам из магазинов, он осознаёт все свои возможности и анализирует себя и всех вокруг постоянно. Когда болей нет, он позволяет себе буквально всё, что может: прыгнуть в бассейн с седьмого этажа, женить на себе проститутку назло Озаки, потратить все деньги на мотоцикл, спрятаться от подчинённых в палате коматозников и смотреть их телевизор, закинув ноги на постели с лежачими, отключить телефон и уехать на пляж ночью сразу после окончания диф-диагноза, напиться в баре до состояния нестояния после смерти пациента. Мори мог всё. И Коё раз за разом прощала ему всё, даже то, что его отделение было самым дорогостоящим, ведь Огай выявлял самые редкие и невозможные болезни пациентов и был прав. Он минуту попросил посидеть, когда они приехали к дому, открыв дверь и вытянув ноги на улицу. Фукудзава не стал сопротивляться, встав рядом и запустив руку в карман брюк, только на часы взглянув и увидев полпервого ночи. Фукудзава ничего не сказал и на то, что Огай щёлкнул зажигалкой, закуривая одну из тех сигарет, что лежат у него в кармане пиджака без упаковки. Мори никогда не курит тогда, когда хорошо себя чувствует: может выкурить половину пачки после смерти пациента или в периоды, когда боли слишком сильны. В его квартире всегда или накурено, или холодно, и холодно потому, что настежь раскрыты окна, чтобы запах сигарет выветрился. В его квартире на небольшом журнальном столе перед диваном всегда стоит открытая бутылка виски и стакан с ним же. В его квартире огромная библиотека медицинских справочников, книг, энциклопедий и руководств. Он живёт в этой квартире уже десять лет и ничего не хочет менять в своей жизни. Он хотел. Пять лет назад. Мори отклоняется назад, доставая трость с задних сидений и вставая, опираясь на неё, пробуя наступить на ногу. Фукудзава снова подходит, желая помочь, но Огай остановил его рукой в грудь, не смотря в глаза и опустив взгляд на свои ноги. Делает шаг. Не так уж больно. Викодин действует. Диагност даже думать не хочет, как бы он себя ощущал, не выпей таблеток из заначки. Он судорожно вспоминает, шагая вперёд и поднимаясь по ступеням в свою квартиру, где у него ещё лежат тайники на чёрный день, потому что в следующий раз он вряд ли выдержит. Наверное, не так должна работать реабилитация от наркотической зависимости, но ведь он пил таблетки не потому, что любил получать кайф, а потому, что хотел просто жить без боли. — Я вроде как не умер по дороге сюда, — Мори открывает ключами дверь квартиры, раскрывая и захрамывая внутрь, скидывая пиджак и оставаясь в одной футболке. Без длинных рукавов одежды его руки ещё более тощие и бледные. — Ты можешь возвращаться обратно, — видя Юкичи по-прежнему на своём пороге, облокотившегося на дверной косяк, он склоняет голову к плечу. — Что? Я не знаю команд для поводырских собак, означающих проваливать. — Ты ведь понимаешь, что твои боли не могли вот так быстро прекратиться? — Мори успешно игнорирует, развернувшись к мужчине спиной и прохромав в ванную, стуча палкой. Огай всегда ходит с наклоном в левый бок — опирается на трость. Фукудзава закатывает глаза, проходя следом и закрывая дверь. — Если я оставлю тебя одного, ты завтра просто не выйдешь на работу. — Юкичи, ты же не записался в экстрасенсы? Меня пугает твоя проницательность, — Огай умывает своё лицо и смотрит в зеркало, опираясь руками о раковину: бледный и тощий человек с погасшими глазами, с тенями под ними, чересчур очерченными скулами и небрежной щетиной. С чёрных прядей волос, доросших уже ниже лица, капает вода. — Может, ещё и угадаешь, по какой причине? — По какой угодно, — Фукудзава трогает за плечо, резко разворачивая к себе и строго смотря в глаза сверху вниз. — Но я не хочу, чтобы завтра ты никуда не пошёл, лёжа под кайфом из-за кучи всех тех таблеток, которые у тебя чудом не конфисковали. Думаешь, я не догадался? Огай не изменился в лице. Он выдержал взгляд, выглядя по-прежнему уставшим, слегка хмуря тонкие чёрные брови, и вздохнул, ничего не отвечая, подавшись вперёд и уткнувшись лбом мужчине в грудь. Юкичи молчит. Плечи приподнялись в бесшумном вдохе, когда он положил руку на плечи Мори, опуская голову и касаясь лбом чёрных волос. Этот представитель вида человекомрази неисправим. Они стоят так с минуту, пока Огай не отодвигается и с деловым видом не стучит Фукудзаве тростью по ноге сбоку, чтобы отошёл и дал пройти. Юкичи только головой покачал, отшагнув в сторону и наблюдая, как Мори захромал в зал: шаг здоровой ногой, шаг тростью и перетаскивание больной ноги за собой, шаг здоровой ногой, шаг тростью. За пять лет ничего не изменилось. Шаркает левой ногой по полу, подволакивая и заворачивая за угол. Если бы он не принял викодин, пока Юкичи не было в его кабинете, он бы не смог пройти и двух шагов без чьей-либо помощи. — Ты бы хоть ради приличия изображал, как тебе больно, чтобы я не разубеждался в том, что ты наконец стал избавляться от своего статуса отъявленного наркомана, — Фукудзава идёт за ним, наблюдая, как тот, опираясь на палку локтем, одной рукой держит бутылку виски, а второй поднимает бокал со своего стеклянного журнального стола. — Ах, я так страдаю, — Мори отпивает из полупустого стакана и наливает ещё, отставляя бутылку на стол и оборачиваясь к Юкичи. — Такая невероятная боль! Прямо вот здесь, — и указывает на свою грудь, где сердце, отпивая из бокала ещё, захромав в другую сторону. — Только виски и помогает избавиться от тяжкого груза грызущей совести за свой ужасный поступок. Возле подоконника у батареи одиноко стоит табуретка, на которую Мори наступает, чтобы сесть на этот самый подоконник. Так бы он и без всякой табуретки обошёлся, но с болями в ноге скакать немного проблематично. Когда в него стреляли, во время операции на нём испробовали экспериментальный препарат, позволяющий от ужасных болей избавиться, но счастье продлилось недолго — Мори месяц проходил без трости, бегал, приходил на работу раньше своего обычного времени и выглядел вполне себе бодро, но, после того как боли вернулись, а палку вновь пришлось брать в руку и искать викодин, Огай окончательно потерял надежду. Это было… год назад? Все подумали тогда, что начальник отделения диагностики изменится в лучшую сторону, но всё пошло наперекосяк. Мори тогда на протяжении недели пил каждый вечер и никого не хотел видеть. «Я еле хожу, — говорил он пациентам в колясках. — Не говори мне, что не завидуешь окружающим хотя бы потому, что у них две целые и здоровые ноги. Не завидуешь? Лжец. Как только не стыдно лгать, глядя в мои честные глаза?» Из-за своего скверного характера он доставлял много бед тем, кому он небезразличен: та же Озаки, тот же Фукудзава. Но Озаки по-прежнему продолжает ему помогать, а Юкичи всё ещё его друг. Единственный. Других не переносит либо Мори, либо эти другие не перенесут его, но Огаю и не нужно. Ему достаточно присутствия Юкичи. Они сидят на подоконнике в тёмной квартире. Мори вытянул больную ногу, вторую согнув в колене и глядя в окно, пока Фукудзава сидит в другой стороне. Огай с тихим стуком опускает стакан возле своей ноги, доставая из кармана брюк ещё одну помятую сигарету и зажигалку, чиркнув кремнём и затягиваясь. В свете фонарей с улицы дым уходит под потолок. — Всю ночь планируешь меня контролировать? — Мори запрокинул голову наверх и не смотрит на Юкичи. — А у тебя есть какие-то неотложные полночные дела? — Фукудзава же как раз-таки на Мори смотрит, буквально сверлит взглядом. — Где гарантии, что ты не достанешь из очередного тайника целый мешок викодина и не наглотаешься его, как только я шагну за порог? Тебе доверять — себе дороже. — Да брось, — Мори хрипло усмехнулся, сложив руку с сигаретой на колено. — Просто взгляни в мои безгрешные совестливые глаза и пойми, что я самый честный человек на земле. Как ты можешь мне не верить? Юкичи не отвечает. По его уставшему взгляду всё и без того предельно ясно — всё, что он думает насчёт Мори и чего ему желает. Огай смотрит прямо в глаза и снова выпускает дым изо рта, подняв рукой стакан с виски, допивая залпом и отставляя его в самый угол. Зажав сигарету между пальцев, Огай медленно разворачивается к окну спиной, свободной рукой придерживая больную ногу и осторожно спуская её вниз, ставя на табурет. Фукудзава уже думает, что друг сердечный куда-то намылился, и вполне спокойно предполагает, что за викодином в тайнике, чтобы прямо при Юкичи закинуть в рот несколько лишних по рецепту штук, но нет: Мори просто придвинулся к нему, прижавшись боком к боку. Сутулится. Затягивается снова. Его руки холодные, пальцы тонкие, с покрасневшими фалангами и костяшками. Дым изо рта выпускается прямо в лицо Фукудзаве, отчего тот жмурится и кашляет. — Юкичи-и, — Огай смотрит на него как ни в чём ни бывало, улыбаясь. — Сигаретный дым очень вреден для лёгких и вызывает их рак. Неужели ты не знаешь? — На полном серьёзе говоришь мне это? — Фукудзава смотрит прямо в карие глаза напротив и жмурит глаз, когда Огай, вытянув шею, касается носом его щеки. — Не пытайся сподвигнуть меня на то, чтобы оставить тебя этой ночью одного. — А спать собираешься на полу? — от Мори пахнет табаком, когда он целует своими тонкими обветренными губами в уголок губ. — Я лягу куда угодно, если узнаю, что таким образом закрою тебе доступ к твоим заначкам, — Фукудзава никак не реагирует на поцелуи Мори в губы, скулы, щёки, только голову поднял. Огай хмурится, сжав губы, и снова затягивается, не спуская с Юкичи взгляда прищуренных глаз. — Тебе лишь бы не дать мне расслабиться. — Я всего лишь не хочу, чтобы ты в один прекрасный момент не скончался от передоза на пороге своей же квартиры, — Юкичи раздражённо вздыхает и одной рукой хватает Мори за подбородок, поворачивая к себе и спрашивая с расстановкой: — Я многого прошу? Огай молчит. Они глядят друг другу в глаза некоторые мгновения в полной тишине тёмной квартиры, пока Огай, глухо усмехнувшись, не прикоснулся ладонью к щеке Фукудзавы, огладив её, касаясь пальцами седых прядей и не задевая их зажатой в пальцах сигаретой. Юкичи, конечно, принципиальный и упрямый баран, сочувствующий своим онкобольным подопечным и являющийся прямой противоположностью эгоистичному и мразотному диагносту, но Мори достаточно времени провёл с ним, чтобы понять, что он — единственный человек, которого он ценит. И дорожит им. И считается с его мнением. — Ты просто ненавидишь меня и желаешь мне смерти в страшных муках, — шёпотом выдыхает Мори, вжимаясь губами в губы и игнорируя тот факт, что Фукудзава терпеть не может запах и вкус никотина. Ничего, с губ Мори стерпит. Огай обнимает его за шею одной рукой, в пальцах которой зажата сигарета, и отодвигается — его лицо очень близко к лицу Юкичи после поцелуя. — Просто признай это. — Я желаю тебе жизни без всяких мучений и поэтому слежу, чтобы ты продолжил лечиться от своей зависимости, — онколог склоняет голову, прижимаясь лбом ко лбу, и закрывает глаза. — Ты умный человек, а делаешь вещи, идущие вразрез с твоим умом гения. — Надзирательствовать над лучшим другом нехорошо, — Мори целует в лоб и отодвигается, снова опуская руки на подоконник и продолжая сидеть боком к боку. Юкичи обнимает его за плечи одной рукой, тепло выдыхая на ухо. — Наркозависимость тоже не благое дело, — Фукудзава кладёт голову на плечо Мори, наконец перестав быть таким напряжённым. — Заметь, я даже не прошу дать обещания, потому что ты никогда их не выполняешь. — Почему же не выполняю? — Мори поднимает руку, касаясь волос Юкичи и зарываясь в них холодными пальцами, перебирая пряди. — Первый курс. Закрытие зимней сессии. Мы дали друг другу клятвы, что останемся друзьями, что бы ни было. — Мори, — Фукудзава вздыхает, так и не поднимая головы, — это было по пьяни и на спор. — Но ведь обещание же! — Ты тогда же пообещал выкрасить волосы в белый, если ни одна девушка не согласится переспать с тобой до конца второго семестра. — Как видишь, мои волосы остались нетронутыми никакой химией. — То, что ты ухаживал за Озаки, не считается за «переспать». — Ты всегда был дотошным и докапывался до деталей. — Ты всегда был самовлюблённым эгоистом, — Юкичи шумно выдыхает, выпрямившись. — Всегда думал только о себе и любил только себя. — Ну-у, обижаешь, — Мори хмыкает, затягиваясь сигаретой в последний раз и одним точным броском запускает окурок куда-то в темноту в сторону стола. Там пепельница. Скорее всего, утром он найдёт этот окурок где-то рядом с пепельницей, если вообще не на полу. — Не всегда. А как же ты? Особая Любовь Доктора Мори распространяется не только на него одного. Смотрят друг другу в глаза. Мори улыбается. Юкичи покачал головой, приблизившись и касаясь тёплыми губами виска. Судя по тому, как Огай говорит и как себя ведёт, нога его уже не беспокоит. Значит не болит. Викодин викодином, а помогает. К сожалению. — Я сочту за комплимент, господин доктор и наркоман в одном лице Мори.
Примечания:

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Bungou Stray Dogs"

По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.