Часть 1
21 апреля 2019 г., 20:06
Приди, Одульф, забудусь я с тобою,
И поцелуй любовью возгорит.
«Эвлега» — А. С. Пушкин.
— Мам, а что ты подаришь мне на Новый год? — семилетний Антон скакал вокруг мамы, кружившей у плиты, и вызывал с её стороны ошарашенные выдохи каждый раз, когда оказывался в зоне досягаемости брызг со сковороды. — Я хочу лего. Нет, самокат хочу. Хотя нет, на нём зимой не покататься. Хочу лего! — Антош, отойди, пожалуйста, а то не дай бог ошпаришься! — придав голосу родительской серьёзности и зимней, холодной суровости, попросила она. Антон повиновался и уселся за стол, прячась от нагрянувшего мороза. — Мам, — вякнул он, как только опасность миновала. — Мамуль. — Ну чего тебе? — спросила она уже ласково. — Ты купишь мне лего? — Я куплю тебе всё, что захочешь, только хватит об этом постоянно напоминать. — Мам, — не унимался ребёнок. — А Дед Мороз мне что подарит? Мама тяжело вздохнула, отключила плиту и поставила перед Антоном тарелку с жареными макаронами, усеянными кусочками колбасы. — Антош, я же с ним не общаюсь. Никто не знает, что дарит Дед Мороз. Но обычно он дарит то, чего ты больше всего на свете хочешь. Антон призадумался, сжимая в пальцах золотистую вилку. На ней было выгравировано «Антон Шастун» — подарок на день рождения от любимой бабушки. Антон всегда ел этой вилкой и никому её не давал. Будь его воля, он бы и суп хлебал своей любимицей (он несколько раз пытался, но по неизвестным для него причинам не выходило). — Я хочу стать всемирно известным артистом! — решил он, принимаясь за ужин. — Конечно, ты станешь всемирно известным. Но Дед Мороз дарит только материальные вещи. — Мате… риальные? — просмаковал Антон незнакомое слово. — То есть те вещи, которые можно потрогать. — А-а-а… — он глубоко задумался. — Тогда я даже не знаю. Хочу… самого лучшего в мире друга! — Антош… — Что?! Друзей же можно потрогать! Мама тепло засмеялась, видя нахмуренные в недоумении брови сына. Её смех согрел воздух в комнате на несколько градусов. — Ладно. Дед Мороз дарит то, что можно купить за деньги. — А друзей нельзя купить за деньги? — расстроился Антон. — Нет, дорогой. Ни за какие деньги нельзя купить друзей. — Жаль, — прошептал мальчик, пихая в рот макароны. — Тогда мне надо хорошо подумать, чего я хочу. — У тебя есть целая неделя. Даже больше! — радостно отозвалась мама. — А если ты доешь все макароны, я дам тебе вкусняшку. Очень редкую вкусняшку. Антон воззрился на неё с азартным интересом. Спустя две минуты тарелка оказалась пустой, а зелёные глаза требовательно уставились на маму. Та поднялась, выудила с верхней полки коробку с конфетами и достала оттуда огромную печеньку в красочной упаковке. Антон выхватил её из изящных пальцев и с нетерпением вскрыл. — Фкуфно, — одобрил он, пережёвывая кусочек. Его внимание привлекла маленькая бумажка, скрючившаяся в полой середине печеньки. — А это что такое? — он вынул рулон и с опаской осмотрел. Вдруг это яд, о котором он слышал от ребят во дворе? Мол, в еду подсовывают всякие страшные штуки… Мама улыбнулась, тем самым доказав, что ничего страшного бумажка из себя не представляет, и Антону мгновенно похорошело. — Это печенье с предсказанием, Антош. Всё, что написано на бумажке, обязательно сбудется. Антон с горящими от энтузиазма глазами развернул заветный рулончик и одними губами прошептал, вчитываясь в текст: «Для любимого человека ты будешь восьмым чудом света». И что бы это значило?* * *
Что бы это значило? В начальной школе Антон узнал, какие чудеса света бывают. И он был точно и наверняка уверен: сам он чудом света не является. Да и как вообще он может стать для любимого человека пирамидой, статуей, храмом, мавзолеем или чем-то ещё. Материальным, тем, что можно потрогать, но не другом? Он не имел ни малейшего понятия. В средних классах Антон понял, что имеется в виду под выражением «восьмое чудо света». И он с нетерпением ожидал, когда кто-нибудь из знакомых девушек назовёт его так или похожим образом, но время шло, а долгожданная фраза медленно и верно тонула в прошлом. В старшей школе Антон вспоминал о предсказании со сдавленным смешком. Поверить печеньке? Наивный ребёнок! Можно ли считать за проблему несбывшееся предсказание? Конечно, нет, кому оно нужно? Главное сейчас — экзамены, университет, а потом… А потом он сделает всё, что только сможет, чтобы добиться в актёрском деле профессионализма. Это его мечта. Это его цель. Это то, ради чего он живёт. Всё остальное — мелочи.* * *
— Ну и денёк, — устало выдохнул Серёжа в гримёрке, за раз опустошая полбутылки воды. — Эти мышеловки — сущий Ад! — Сущий Ад — это шокеры, — возразил Антон. — Нет, парни, — встрял в разговор Дима, — сущий Ад — выкручиваться, когда Воля нажимает на кнопочку «Меняй». — Когда Воля вообще куда-то нажимает, — хмыкнул Серёжа. — Когда Воля своеволит, — заключил Антон. — Что опять Воля? — Паша заглянул в гримёрку. — А Арс где? — Отошёл куда-то, — пожал плечами Серёжа. Паша только рукой махнул и исчез из зоны видимости. — Тох, ты сразу домой? — спросил Дима. — Да, а что такое? — поднял на него недоуменный взгляд Антон. — Да ничё. Арс вроде хотел тебя попросить его до дома довезти. У него же машина в ремонте. — А, да без проблем, — охотно кивнул Антон. — Ну, я его на улице подожду, а то жарко тут, не могу уже. Скажете ему, ок? — Конечно. До завтра. Попрощавшись с ребятами, Антон выбрался на улицу и с облегчением втянул всей грудью тёплый московский воздух. Лето — прекрасная пора. Самая лучшая с точки зрения Антона. Он не мог объяснить словами свою неизмеримую любовь к лету, да и смысла в этом не видел. Любил — и дело с концом. — Шаст, — окликнул его Арсений, стоявший неподалёку. Антон ошарашенно выпучил на него глаза. Давно он тут стоит или успел незаметно выскочить, пока Антон не видел? — Слушай, я тебя попросить хотел… — начал Арс, сократив расстояние между ними. — Да мне уже передали. С радостью подвезу. Арсений мягко улыбнулся, и это действие напомнило Антону улыбку мамы, согревавшую его холодными зимними вечерами. Вот только сейчас, летом, было недостаточно прохладно для тёплых улыбок. Потому Антону стало жарко. — Ну, пойдём. — Он повёл Арса к своей машине, и спустя пару минут автомобиль, сверкая фарами, пустился в путь. Они говорили о многом и ни о чём конкретном — то о работе, то о мелочах бытовой жизни, то о смешных, нелепых ситуацих из прошлого. Антон с трудом отводил взгляд от выпуклых ветвящихся вен на его руках — вен, прорезавших кожу Арса на всём её протяжении. Вен, прорезавших сетчатку глаз Антона, пронзавших корочку мозга, оплетавших со всех сторон неугомонное сердце. Как же он полон и пуст рядом с ним. Как же он одинок и богат его вниманием в эти редкие секунды. Как же он благодарен судьбе за возможность изредка оставаться наедине с Арсением, когда создавалась иллюзорная надежда на что-то большее, будущее, невозможное… Как он мечтал провести пальцами по этим чёртовым венам, надавливая на кожу, как же сильно он мечтал переплести свои пальцы с этими грубоватыми, эстетически прекрасными пальцами, как же он мечтал… Мечтал, мечтал — да всё напрасно. Он знал суровую правду, мирился с ней, склоняя голову, падал на колени перед несправедливостью жизни. Он готов был умолять о пощаде, о милосердии к своему истерзанному безответной любовью сердцу, но к кому он мог обратиться? К кому? Не к Богу ведь? Порой он готов был пойти и на это. Ибо его душа разрывалась на молекулы от боли. Любовь — самая страшная вещь, что может случиться с человеком. Она непобедима. И зачастую безответна. Любил — и дело с концом. — Вот тут я живу, — сказал Арс, указывая на завиток дороги между соседствующими многоэтажками. Антон вырулил в указанном направлении и остановился. — Блин, Шаст, спасибо тебе! — Да ладно, — улыбнулся Антон, заражаясь его искренней радостью. Как он мог грустить рядом с этим человеком? С любимым человеком? — Серьёзно. Ты просто восьмое чудо света. Треск в ушах и кромешная тьма вокруг. Сердце остановилось. Перестало биться. Сдавленный выдох замер в груди. Антон не заметил, как оказался один. В стучащих висках беспорядочно колотился голос, озвучивавший фразу, значившую для Антона слишком много. Слишком много, чтобы продолжать жить. Никогда ещё летом ему не было так холодно.* * *
Антон задыхался. Задыхался от чувств, вставших поперёк горла. Задыхался от любви, раздирающей острыми когтями внутренности. Задыхался от беспомощности, заполнившей черепную коробку и вытеснившей мозг вместе со здравым смыслом. Жизнь. Сердце. Бездна. Он делал это в шутку. Импровизировал. Гейская тематика, шуточный поцелуй в щёку… но Арсений не отстранился, как ожидал Антон, и губы прошлись по уголку его рта. И глаза эти голубые, посмотревшие так серьёзно… Он его жизнь. Этим взглядом он остановил его сердцебиение. И Антон провалился в бездну прямо там, на сцене, под сотнями чужих взоров, ни один из которых не мог сравниться с ним. С Арсом. Со смыслом. Нет ничего хуже, чем стыд, страх и самоненависть в одном флаконе. Антон рушился изнутри, по кирпичикам распадался. Горел, как Нотр-Дам, вместе со всем святым, что внутри него оставалось. Его не отреставрируют. Его не спасут. Его никогда не достанут со дна этой бездонной пропасти. Без Арса цель его жизни переставала пестрить яркими красками и становилась чёрно-белой, как скучное малобюджетное кино на старом, дряхлом телевизоре. Арсений стал для него частью смысла. Частью жизни. Частью души. И всем его сердцем. — Шаст, — голос насквозь пронзил барабанные перепонки. Антон повернулся, готовясь к сожжению. К падению последнего кирпичика в шаткой структуре его трепещущей души. На этот Новый Год он, давно уже не веривший в Деда Мороза, загадывал кое-что материальное. То, что можно потрогать. То, что не является другом и человеком. Вены на руках Арсения. Вены, в которых он читал переплетение судеб, историю мира и смысл жить. — Прости, — одними губами прошептал он, чувствуя, как опасно накреняется что-то свыше. — Я сорвал концерт. — Нет, всё нормально. В смысле… — Арс мялся и отводил взгляд. — Паша сказал, что тебе поплохело, но ты скоро придёшь в себя. — Голубые озёра устремились в сторону Антона, и он по привычке принялся тонуть в них. Но теперь внутри него плескался только страх. И он отчаянно пытался вынырнуть, чтобы втянуть ртом немного воздуха. Б е с п о л е з н о. — Ты ведь придёшь? Ты в порядке? Страшная вещь, повисшая над головой, качнулась и накренилась сильнее. Вот-вот упадёт. — Я… мне нужно немного времени, — просипел Антон, впиваясь ледяными пальцами в край стола. Немного времени. Целая жизнь на реабилитацию. Да и её не хватит, чтобы забыть Арсения, его вены, глаза и тягучий голос. — Больно. Он не сразу понял, что произнёс это вслух. Да и не догадался бы, если бы не Арс: — Боль души зелёнкой не замажешь, Антох. Тот лишь головой покачал, закрывая глаза. Он больше не мог смотреть в его сторону. — Но можно попробовать кое-что другое, — тихо произнёс Арсений. Последнее слово утонуло в движении губ — Антон не сразу понял, чьих именно. Его сердце треснуло по швам. Вместе с душой и разумом. Небо резко упало ему на голову, оставляя после себя только приглушённый свет лампы, пустынную гримёрку, тёмные силуэты и терпкий вкус
