За час до рассвета

В спальне так тихо, что если прислушаться, можно услышать, как падает снег за окном, но Хашвальт не может уснуть. В этих стенах у него вообще проблемы со сном – это хорошо отражается на учебе, потому что он до рассвета сидит за книгами, и плохо на самом Хашвальте, потому что он до рассвета сидит за книгами. Днем он чувствует себя так, словно в голову напихали песка, а правильные ответы срываются с языка на автомате – для того чтобы открыть Тень необходимо сконцентрировать всю духовную силу в одной точке, а потом мысленно рассечь пространство, сосредоточившись на том месте, в которое ты хочешь попасть — это если ты там уже был, а если нет… Хашвальт переворачивает страницу, прикрывает глаза, пытаясь вспомнить, что было на предыдущей, но в памяти пусто, а значит пора. Как правило, за час до рассвета его все-таки опрокидывает в сон и это самое поганое время за сутки. Во сне приходит прошлое. У него злые глаза, яркие рыжие волосы и уверенный беспощадный голос, которым его, впрочем, награждает сам же Хашвальт. Ты трус. Ты предатель. Ты украл мой подвиг. Ты пожалеешь. Во сне приходит будущее. И шепчет, шепчет, шепчет ему на ухо свои тайны. Хашвальт знает, что в Мире Живых придет к власти безумный диктатор, который выгонит людей из городов в леса – десятки тысяч умрут по дороге от голода, болезней и пуль конвоиров. Что в восемьдесят четвером районе Руконгая вспыхнет эпидемия чумы, поэтому его сначала накроют кидо барьером, а потом зачистят. Что капитан Хьюберт завтра окажется шпионом шинигами, и Император снесет ему голову. Последнее, скорее всего, просто сон, из тех, что иногда все же пробиваются сквозь поток видений. Потому что будущее на мелочи не разменивается и разворачивает перед Хашвальтом более масштабные полотна, на которых почти всегда происходит что-то скверное. Потратив несколько секунд на сон, он весь день ходит со стеклянными глазами, пытаясь вытряхнуть из памяти то минное поле, усеянное человеческими ошметками, то гору почерневших трупов посреди пыльной улицы Руконгая, то Пустых, возвращающихся в Уэко после удачной атаки на человеческую деревню, их окровавленные морды и застрявшие между зубов сизые ленты кишок. Все гребаные (так сказал бы Базз Би) Три Мира впереди ждет очень много хуйни (да, так бы он тоже сказал) и кто-то решил, что Хашвальт должен быть в курсе всего. По дворцу ползут слухи, что половинка-то императору попалась бракованная, ну или это сам император не дает ей спать по ночам — и тогда, конечно, вопросов нет. Хашвальту на все плевать. Шутников он в гробу видел, рядом с дядей, а вопрос со второй половинкой император прояснил несколько лет назад. Через несколько дней после переезда Хашвальта в Силберн его вылавливает в коридоре капитан Хьюберт. Он словно чувствует, что приказывать, во всяком случае приказывать Хашвальту, ему осталось совсем недолго — и спешит насладиться этим правом на полную катушку. — Император ждет тебя в своих покоях. Живо. Дурное предчувствие воет в груди гулко и громко, предлагая сбежать и сигануть головой вниз с городской стены, но Хашвальт напоминает себе — это он решил, он выбрал, кивает и пытается обогнуть капитана, который так и торчит посреди коридора. Хьюберт отстраняется, а потом резким злым движением хватает его за плечо. — И не вздумай там выпендриваться. Император должен быть доволен. Его глаза, впрочем, говорят совсем другое. «Разочаруй. Пожалуйста. Я буду ждать». Не человек — плесень. Жалко, Базз Би не успел с ним подраться — наверняка бы убил. Хашвальт молча выворачивается из крепкого захвата и уходит. В покоях императора… неуютно. Белизна режет глаза даже в сумерках, а в воздухе ощущается медный запах крови — кто-то опять застал императора в скверном настроении. Хашвальт пересекает гостиную, открывает тяжелую дверь в спальню и склоняется в почтительном поклоне. Выглядит наверняка ужасно глупо – Базз Би, как-то взявшийся обучать Хашвальту этикету, после каждого урока убегал к речке «проржаться». Император сидит в глубоком кресле у камина. Без плаща и мундира, в простой белой рубахе он похож на обычного деревенского кузнеца — вернее, был бы похож, если бы не лежащая на коленях раскрытая книга. Интересная, должно быть, раз император не спешит прерывать чтение. Тишина давит на уши и чтобы чем-то занять мысли, Хашвальт разглядывает обстановку, стараясь не касаться взглядом заправленной кровати. Вот книжный шкаф. Вот стойка под меч. Вот письменный стол и все, что к нему прилагается: лампа с абажуром, стопка бумаги, чернильница, нож… зачем нож? Развернуть эту мысль Хашвальт не успевает — император, наконец, поднимает голову и встречается с ним взглядом. — Я долго думал отложить это или нет, — произносит он, наконец, и откладывает книгу, — и решил, что не стоит. Мы должны соединиться по настоящему, Хашвальт. Вместо ответа Хашвальт медленно расстегивает первую пуговицу мундира. Ему должно быть страшно или стыдно, а по-хорошему и то, и другое, но вместо этого из груди рвется смех. Надо же, он почти поверил, что он нужен и важен. Что он особенный. Император говорил что-то о десятилетних поисках — неужели за все эти годы не мог найти себе подходящую шлюху? Хашвальт стягивает мундир и замирает в нерешительности — и как быть? Подходящей вешалки или хотя бы стула в спальне нет, а пренебрежение к военной форме — это он успел понять — здесь не приветствуется. — Ты до утра будешь раздеваться? – участливо интересуется Яхве. В его голосе нет и намека на раздражение, впрочем, возбуждения в нем тоже нет. Хашвальт опускает мундир на ковер, спустя секунду поверх него ложится рубашка. Дольше всего приходится возиться с сапогами — они на какой-то сложной шнуровке, а вот брюки ему выдали на размер больше, чем нужно, поэтому с ними не возникает никаких проблем. Хашвальт позволяет им упасть с бедер, делает шаг назад и ждет. Яхве неотрывно смотрит на него, подперев ладонью подбородок. Не разглядывает тело, а именно смотрит в глаза, и Хашвальт чувствует замешательство напополам с накатившим раздражением. Почему они не могут просто с этим закончить? — Что — и все? – спрашивает Яхве с неподдельным удивлением. Как будто вместо Хашвальта перед ним Базз Би, явившийся сообщить, что он передумал мстить за родителей. — Никаких возражений в твоей стороны? В прошлый раз ты был решительней. Хашвальт пожимает плечам и с удивлением понимает, что не боится. Того, что произойдет сейчас — да, но не самого императора. Воздвигает вокруг себя невидимую стену, за которую ему проходу нет. — На кровать, — приказывает Яхве. Хашвальт ждет уточнений — на живот или на спину, но император не дает никаких указаний на этот счет, только качает головой на попытку снять покрывало, поэтому Хашвальт выбирает второе. Жесткий матрас — в его комнате такой же — ощущается даже сквозь плотную ткань. Значит, правду говорят, что император не делает себе особых поблажек, разве что не живет в общей казарме. Император поднимается — Хашвальт только сейчас вспоминает, насколько он выше и крупнее, и снова чувствует страх — наверняка будет больно. Но когда Яхве подходит к столу и уверенным жестом сгребает с него тот самый нож, страх переходит в панику. Он что — из этих? Хашвальт переводит дыхание, облизывает спекшиеся губы и падает в воспоминания. Ему четырнадцать, он живет в лесной хижине со своим лучшим другом, который приносит из города страшную весть — на улицах находит трупы женщин. — …и еще одну вчера выловили из реки, — с горящими глазами вещает Базз Би, — без груди, без носа и ушей, представляешь? И живот вспорот до самой… до самого низа. — Пустые? — предполагает Хашвальт, хотя Пустые обычно не разбрасываются пищей. Базз-Би закатывает глаза: — Что это за Пустые такие, которые только за шлюхами охотятся? Нет, Юго, тут наш брат поработал, знаешь, есть такие уроды , у которых без этого не стоит. В общем так, пока его не поймают, спать будем по очереди. А то кто его знает, где он прячется. «Такого урода» ловят только осенью и вешают на главной площади. Хашвальт приходит посмотреть, чтобы избавиться от ночных кошмаров. Хашвальт не успевает даже дернуться — полоска отточенной стали мелькает в воздухе, вгрызается в кожу и по запястью бежит кровь. — Пей, — говорит Яхве и прижимает рану к его губам. Потрясенный Хашвальт послушно глотает соленые капли, в голове что-то взрывается и наступает темнота. Когда Хашвальт приходит в себя, Яхве сидит в том же кресле, с той же книгой. Он все так же не смотрит на Хашвальта, но сразу чувствует его пробуждение. — Одевайся и иди к себе, — говорит император и в наклоне его головы Хашвальту чудится усмешка. — Я не сплю со своими детьми. И вообще с детьми. Хашвальту шестнадцать, но древнему божеству он наверняка кажется ребенком. Он собирается так быстро, словно комната вокруг него горит. Хашвальт просыпается, ощущая чье-то присутствие. Очередное видение (опять война, на этот раз какая-то междоусобица у Пустых) обрывается и гаснет. В окно заглядывает рассвет, а на кровати сидит Император. Хашвальт поспешно садится. — Ваше Величество? Я побеспокоил вас? Бред, конечно — покои императора в противоположном крыле замка, и, имей Хашвальт привычку кричать со сне, он бы побеспокоил разве что свою служанку. — Ты так и будешь видеть только самое плохое, — произносит Яхве вместо ответа и вдруг касается его лица, — она тебя поломает, эта сила, если ты так и будешь отгораживаться от нее. «От меня» слышит Хашвальт, прижимается щекой к его ладони, и странным образом все становится запутанней и проще.