Иглы розы

Акутагава последнее время чрезмерно любит розы. Акутагава слишком сильно помешан на шипах. Именно поэтому в очередной раз вводит проспиртованную иглу под кожу. Ему каких-то шестнадцать лет, но он уже познал всё, что познать можно. Раны от выстрелов в колени лишь «в шутку» , шрамы на запястьях, сопровождающиеся желанием просто сдохнуть, чтобы не испытывать боль изо дня в день, унижение и насильственное принуждение к покорности. От этого тянет блевать больше, чем от дешманского ликёра и наркоты, что уже почти полностью поразила его организм. Он вытягивает шприц и выкидывает в сторону, медленно спускается по стене вместе с ненавистью к собственной беспомощности и желанием закурить те самые вкусные сигареты, которые курит Осаму Дазай. Этот чёртов насильник над его сущностью, который имеет неоспоримо прекрасный вкус в выборе определённых вещей. Акутагава не чувствует своих ног и ловит кайф от того, что его плющит. Ему кажется, что это вовсе не иглы, а шипы дикой розы, что впрыснула прямо в вену свой благодатный яд. Эта идея поражает и мозг. Кажется какой-то красивой и эстетичной, но на деле это совсем не так. Удовольствие есть от подобного всегда, но толк отсутствует подобно прямой зависимости — постоянно. В коридоре слышатся шаги. Дверь открывается. Акутагаве не нужно поднимать глаза, чтобы понять, кто пришёл. Осаму. Грациозный, высокий и опрятно одетый молодой человек, что принёс для Рюноске простой воды, а потом просто вылил её на грязную макушку ученика. Акутагава чувствует, что Дазай садится рядом, понимает, что ему сейчас въебут по лицу за разбросанные шприцы и исколотые руки. Но этого не происходит. Облегчённый выдох… И очередное чувство дикой боли, когда его прикладывают башкой об облезлую кладку кирпичной стены. Хочется пустить слезу или дать в ответ, но его вены недостаточно чисты, поэтому чувства обиды и боли сходят на «нет». Рюноскэ всё больше ощущает себя паршивой собакой, которая находится в руках самого профессионального живодёра. Он поднимает взгляд, в котором лишь пустота и очередной укол, что отражается синими пятнами на веках. Осаму, вероятно, отказывается принимать осознание того, что существо, в которое он поместил всю свойственную себе грязь оказалось и без того испорченным героином. Акутагава приоткрывает губы и закатывает глаза, почти сваливается на пол и лежит в абсолютном, полном оцепенении на плече наставника. Эти чувства не описать, это слишком сносит крышу, это недозволительно и не предусмотрено планом. — И что же в твоей голове? — хватает Акутагаву за волосы, заглядывает в пустые глаза, смотрит на идиотскую улыбку, а после швыряет ученика на мелкие камни рядом. — Ты ведь сейчас никого и ничего не ощущаешь. Правда, Рюноске? Будто овощ, не имеющий цели в жизни. Будто жалкий слабак, который ищет спасение в ёбаной дозе…. Ты ведь слушаешь, верно, тварь? Дазай достаёт сигарету и зажигает. Начинает медленно и максимально элегантно курить, сбрасывая пепел на недвижное и бесполезное в данный момент тело. — Тебе ведь будет хуёво, хэх, правда? Кладёт руку в карман плаща и делает последний вдох. Садится на колени, усмехнувшись, тушит остатки сигареты о чужие ключицы и продолжает неотрывно смотреть на находящегося в эйфории Рюноске, по щеке которого стекает струйка слюны. — Мне что, охранять твою тушу от бессознательной ебли в задницу ещё часа три? — Дазай поднимает шприц, на котором остались капельки человеческой крови, вздыхает, а после выкидывает в стену. Вопрос был риторический, ведь если это мерзотное тельце кто-то трахнет, то пострадает не только жопа ученика, но и долбаная репутация его учителя. Осаму хочет разбить Акутагаве ебло ногой прямо сейчас, но понимает, что в этом нет какого-то смысла. Рюноске овощ, безвольный мешок с костями, который наверняка видит какую-то херню перед глазами… Но всё ещё слышит реальный мир. — По моим расчётам ты вернёшься в реальность часа через два, — У Дазая ощущение, что он уже третий час пиздит с трупом. Становится слишком скучно, хочется уснуть прямо в этом подвале. — Ну, или подохнешь от того, что задохнёшься своей блевотой. Акутагава начинает медленно становиться всё синее, язык выпадает, словно он реальный пёс. Дазай смотрит с некой жалостью, спрятав руки в карманы брюк. Он понимает, что помочь может, осознаёт, что Рюноске может умереть в любое мгновение. Но абсолютно бездействует, потому что слишком жесток по своей натуре. Наркотическая кома — мерзко, наркота — полная хуйня, которая делает из тебя натурального овоща. И что бы ни говорили по ебаному ТВ, человек не поймёт. Пока не столкнётся с данной картиной лично, пока не посетит притоны и не посмотрит на обезображенную сотню подобий человека. Ему можно сказать, но…. Сможет ли он увидеть в ваших словах всю правду жизни? Только если у него есть мозг, способный хоть что-то осознавать, а не копировать. Дазай пинает ногой в чужой бок, дожидаясь хоть какой-то реакции, но её нет; глаза Акутагавы закатываются почти рефлекторно, дыхание явно нарушается. Мальчик уже не теряется. Он умирает, словно какая-то подворотная шваль. Осаму цикает, ведь понимает, что не может потерять столь ценный человеческий ресурс. Он опускается на колени рядом. Поднимает чужой подбородок и приоткрывает рот. Делая глубокий вдох, наклоняется и начинает проводить элементарную вентиляцию лёгких рот в рот. Он успевает отстраниться, чтобы ученик не блеванул на него, толкает Рюноске подальше от себя и поднимается на ноги. Акутагаве неоспоримо хуёво. Он стоит раком в подвале и ему кажется, что он сейчас выплюнет свои кишки. А ведь мафия не для такого жалкого отребья. — Я думал, что у тебя хватит сил выползти без дополнительной помощи, но ты даже в этом… — подходит к тому ближе, смотря сверху вниз и ударяя ботинком прямо по морде ученика, — оказался слаб. Рюноске начинает осознавать происходящее всё сильнее, встаёт на ноги, держась за стену. И понимает, что даже прекрасные с виду розы Способны так просто убивать.