Часть 1
24 апреля 2019 г., 22:45
— ИЮНЬ, 2022 ГОД —
Его хлопают по плечу, и он, вздрогнув, оборачивается. Нехотя выключает музыку и вытаскивает из уха наушник, чтобы услышать возмущённое:
— Рэм! Сколько за тобой бегать?
Первое, что он видит, — сухие обкусанные губы на расстоянии сантиметров пятнадцати от своих глаз. По привычке делает шаг назад, чтобы видеть собеседника целиком и сфокусировать взгляд, и внимательно смотрит на парня напротив.
— Влад? — произносит осторожно-вопросительно, потому что он уж точно не просил никого за собой бегать, он в этом уверен, да и повода не давал.
И, блядство, можно перестать называть его Рэмом? Он перерос это так чертовски давно. Роман, кажется, не самое сложное имя.
— Мы собраться хотим. Ну, в честь окончания курса, все дела.
Влад упорно повторяет это «мы», хотя стоит напротив один, и машет руками, будто изображает мельницу. Рома его не видел уже несколько недель: они и учатся теперь по разным группам, и примерным студентом Влад никогда не был, пропуская добрую половину пар и получая зачёты только за красивые глаза. Они зелёные, а вокруг зрачка ободок шоколадного цвета — хорошо видно, когда Влад смотрит на свет и пытается не щуриться.
Недели идут. Рома по-прежнему ненавидит себя за то, что так хорошо это всё знает.
— Я упустил нить, — кашлянув, говорит он. Получается всё ещё хрипло, поэтому он снова прочищает горло. — Вы хотите собраться.
— Да, — нетерпеливо кивает Влад, — пошли с нами? Мы завтра вечером будем. У Тимона на хате, уже вискарь купили и кучу разного табака для кальяна.
Рома почти уверен, что Влад над ним издевается, но вслух говорит совсем другое:
— Ты если извиниться хочешь, то не надо. Забыли всё, забей.
У того слегка розовеют щёки, но он не прекращает улыбаться, только встряхивает головой и запускает руку в волосы. Наверное, смущается немного, но Роме не до смущения и милых ужимок.
— Я не думал, что надо извиниться, — вполголоса произносит Влад и смотрит исподлобья.
Рома стоит спиной к заходящему солнцу, а Влад прямо напротив ловит лучи. Зрачок совсем маленький, глаза светлеют, и тёплый карий ободок выделяется очень ярко. Рома так искренне жалеет, что надел сегодня линзы, и ему это всё прекрасно видно.
Рома переминается с ноги на ногу и так сильно хочет сбежать, потому что давно не чувствовал себя настолько неловко. И это не милое Владово смущение: это стыд за себя, который накрывает душной волной и с силой сжимает глотку. Всё это слишком. Роме жарко и нечем дышать, он слегка оттягивает ворот застёгнутой на все пуговицы рубашки и сглатывает, надеясь, что не выглядит сейчас белее накрахмаленной простыни.
Это, кажется, называется словом «страшно». И, ради всего святого, кто-то из них должен издать хоть звук, иначе вся эта сцена кажется всё нелепее. С каждым, мать его, мгновением.
— Ладно, я пойду, — Рома справляется с собой чудом. — Рад был повидаться, Влад.
Он не протягивает руки и уже готовится отвернуться, но Влад снова хватается за его плечо и спрашивает:
— Увидимся завтра, ты придёшь? — И тут же торопливо продолжает: — Тимон в Стрельне живёт, на Гоголя в красном доме, я номер не помню. С улицы вход, не с торца, третий этаж, направо. От станции идти максимум минут пятнадцать. Нас всего-то человек семь будет, если с тобой, Алёнка со Стасей ещё собирались, Денчика родители на огороде припахали, а Бурса уже два экзамена завалил, и отец говорит, что если из универа вылетит, то он от армейки его отмазывать не станет. Он так что пересдавать хочет на следующей неделе и готовиться будет. Витёк сказал, тебя точно позвать надо, хоть ты и киданул нас, в группу другую перешёл, но я ему сказал, что у тебя это... свои причины, наверное.
Наверное.
Рома на вечёрку перешёл, чтобы днём работать, но работа не ищется пока. Можно было и следующего года дождаться, как мать предлагала, удивляясь, что ему прямо сейчас приспичило, но в деканате пошли навстречу. Он все три года лучший студент курса, и это так нелепо, чем тут хвастать?
Влад пытается отдышаться и никак не отпускает Ромин локоть. Он осторожно выпутывается из хватки сам и отходит ещё на шажок.
— У меня больше экзаменов, чем у вас сейчас, Влад. Вечерники многое прошли из того, чего у нас ещё не было.
— У них по итогам третьего курса всего на два предмета программа отличается, — у Влада между бровей собирается морщинка, а на лоб выпадает прядь из отросшей чёлки. — Ты же сдал вроде всё. Я твою зачётку полчаса назад в деканате видел.
Рома даже теряется от его реплики, потому что этого услышать совсем не ожидал. Влад стоит напротив и сияет как начищенный медяк, будто не понимает, почему Рома морозится.
— Приходи, не выдумывай. Пожалуйста, — добавляет он. — Там вискарик и кальян, ты знаешь, как Тимон забивает охуенно? Девчонок уносит в момент. Давай?
— Владос, ну чё ты? Здорóво, Рэм!
Рома пожимает протянутые руки, улыбается, его хлопают по плечам и зазывают с собой на тусу. Он стоит среди своих бывших одногруппников, и у него такое ощущение, будто он падает со скалы. Перевестись на вечёрку было дохера мало. Надо было либо отчаливать в другой филиал, либо отчисляться и начинать заново. Силы воли не хватило — сам виноват.
Он не даёт никаких обещаний ни Витьку, ни Тимону, но уже знает, что приедет завтра.
У Влада зелёные глаза с карим ободком, обветренные-искусанные-сухие губы в корочках, длинные хрусткие пальцы и ссутуленные плечи; у Рэма — ненависть к себе, излишняя мягкотелость и степень сверхдоверия к людям, которым доверять, скорее всего, нельзя. И он пытается уговорить себя, что у Ромы этого всего нет, но врёт себе раз за разом, пока бьётся затылком о стену в собственной комнате. Каринка из соседней орёт что-то о том, что у неё сейчас все рамки с фотками посваливаются, а Рома — Рэм — устало опускается на стул. Ему бы Каринины проблемы: что-нибудь про завтрашний ЕГЭ по истории, наряд на выпускной да выбор универа.
А не всю эту лютую гомогейскую хуету.
Хули так сложно, Роман Юрьевич? Хули не любилось вам с девочками? Вот и расхлёбывай теперь.
Ребёнком.
Просто — чувствует.
Он Владу, оказывается, тоже нужен. Он так боялся даже думать об этом (влюблённый по уши с той самой минуты, когда Влад вскинул руку на первой паре в ответ на вопрос куратора, кто хочет быть старостой), что мысли не собираются и сейчас.
Он упирается ладонью Владу в грудь, отпихивает немного от себя, но не отпускает предплечье, чтобы не ушёл слишком далеко. Тот гнётся, пытается сопротивляться и тянется к губам, но Рома отворачивается. Улыбается. Никак не может перестать улыбаться — тяжело целоваться, когда губы разъезжаются в улыбку.
— Ну что? Что опять? Я тебе ещё въебу за это всё... за дни... за недели, — Влад захлёбывается словами и всё пытается попасть губами хотя бы в скулу или висок, — но сейчас — что? Ром.
— Месяцы, — поправляет Рома и всё так же улыбается, — за месяцы, пожалуйста, въеби.
— Звучит так, будто ты дохуя должен мне рассказать.
Так и есть, соглашается он, всё так и есть, просто... просто дай губы-челюсть-шею-ключицы, всего себя дай. Успею ещё рассказать.
Успею. Но тебя — вперёд.
* * *
На Гоголя всего один красный дом. Хотя красным его можно назвать с натяжкой: оттенок ближе к ржавому. Рома обходит его со всех сторон, вглядывается в окна, которые блёклыми кругами расплываются перед глазами. Линзы он сегодня нарочно не надел, а очки пришлось убрать: с утра ощутимо похолодало, весь день то занимается, то прекращается дождь, и стёкла постоянно запотевают. Он курит под балконом, откуда слышится текст «Князя тишины», — и Рома почти уверен, что ему именно в ту квартиру, — и натягивает ниже рукав куртки. Пальцы, сжимающие ручки целлофанового пакета, пиздецки мёрзнут. Питерское лето — самое летнее лето в мире. Он, наверное, делает сейчас одну из самых больших ошибок в своей жизни, но это же, в конце концов, только один раз. В следующем году они могут не видеться, он об этом позаботится: будет въёбывать ради автоматов, лишь бы не появляться в универе в учебное время очников, или всё проплатит, уже похер. Ему бы просто диплом получить и всё. — Рэм, ты чё внизу торчишь? — слышит он сверху, поднимает голову и вправду видит знакомое пятно именно на том балконе. — Привет, Ден! — орёт в ответ он. — Ты не должен был сегодня грядки копать? — Я не фанат, — усмехается тот, — тем более в такую паскудную погоду. Хорош языком чесать, поднимайся давай, Тиман как раз грейпфрут под кальян режет. Код ноль-три-шесть одновременно, третий этаж, дверь у нас открыта. Рома докуривает и возвращается к подъезду. Думает, что Денчик, пожалуй, код мог бы и не говорить: настолько отчётливо натёрты именно нужные цифры, что этот кодовый замок — бестолковая фикция. Ступеньки в пролётах высокие, и к третьему этажу он немного выдыхается. У нужной двери никто не встречает, да оно и не надо: во-первых, квартира на правую сторону всего одна, а во-вторых, дверь и правда приоткрыта, так что ломиться к соседям он бы точно не стал. Впрочем, едва оказавшись в квартире, он утыкается в ту же красную толстовку, в которую ткнулся вчера. — Давай пакет, — вместо приветствия говорит Влад и одновременно с фразой пакет отбирает. — Что у теб... о, кола. Пацаны, Рэм колу притащил! Зеро как раз под вискарь! — У нас стоит кола в холодильнике, — отвечает ему Тимон и выходит в коридор. — Лишней не будет, конечно... — У нас обычная, — перебивает его Влад, — разбавлять надо зерохой. Хотя лайт всё равно была лучше, но её с производства сняли. Ты никогда не сравнивал, что ли, отсталый? С них уносит гораздо быстрее. — Реально? — Бля буду. Пока они препираются, Рома успевает войти в кухню, пожать руки остальным присутствующим и перенюхать весь открытый табак. Тимон явно знает толк: часть сердцевины грейпфрута аккуратно вырезана, сок на всякий случай выжат, а три угля лежат на горящей конфорке. Есть шанс отлететь сегодня и не заметить ничего лишнего. — Ну и хули мы стоим тогда, разливайте, что ли, — командует Витян. — Остальные подгребут. Девки, если правда будут, то часа через два, не раньше. С ними хер угадаешь. Принесите чипсоны, на балконе в цветном пакете лежат. — Оливьешечка! — радостно вопит сзади Влад. — Вот это охуенчик, Рэм! И крабовый! Чур крабовый мой! Я за него душу кому угодно продам. — Двести рублей? — хмыкает Витёк, отнимая контейнер. — Не особо ты ценишь свою душонку, Владан. — Было б что ценить, кому она нахер сдалась, — щерится в ответ Влад и отбирает салат обратно. — Наличие души в человеке нынче изрядно переоценено. Вообще мамка говорила, я рыжим родился, так что у меня, может, её и изначально нет, тогда и продавать-то нечего. Родился рыжим, ещё и глаза зелёные. Не играй Рома в «Ведьмака» и не знай, как настоящие ведьмаки выглядят, зассал бы прямо сейчас, но нет, похер. Он просто смотрит на Влада с укором, и тот немного виновато улыбается то ли Роме, то ли салату: вскрывает упаковку с маньячной улыбкой и шарит в ящике в поисках вилки. — Подожди хоть, пока сядем по-человечески, — не сдерживается Рома, но Влад только отмахивается. Он... забавный вообще-то. Остальные перестали обращать на него внимание ещё в начале разговора, но он даже не думает грузиться: жуёт себе салат вприкуску с чипсами и выглядит на сто процентов довольным. — Пацаны, я если до вискаря тоже раньше дойду, вы не обижайтесь. — Если тебе кальяна не достанется, тоже не обижайся, — широко улыбается Тимур, и Влад только глаза закатывает. — Земля полнится шантажистами. — Ты их сам и плодишь! Рома чувствует себя чужим. Он и был всегда в этой компании чужим; своим парнем был Рэм, которого Рома затолкал куда-то далеко-далеко, однажды испугавшись разговора, свернувшего не туда. Алкоголь его вернёт, наверное; он одновременно и на это надеется, и этого боится. Кальян забивается быстро, а в голову даёт ещё быстрее, особенно когда его запиваешь вискарём. Они все чередуют кальян и сигареты, дохера ржут, музыка кажется громче и громче и бьёт по ушам. Чем больше алкоголя, тем меньше мыслей. Становится легче. Ближе к девяти вечера Рома выходит подышать на балкон. Он долго смотрит вниз, вцепившись в перила, и через пару минут решает, что лучше всё-таки выйти на улицу: не то чтобы он очень себе доверяет. Поэтому проходит мимо остальных, по пути отбивая несколько пятюнь, потому что «Чувак, так охуенно тусим вечно!», опять над чем-то ржёт и вываливается на лестницу. Спуститься на первый этаж сложнее, чем он думал, поэтому он поднимается на один пролёт, где на подоконнике стоит консервная банка для окурков. Окно открыто, а он в одной только футболке, но возвращаться не хочется. Холод бодрит. Да и, кажется, потеплело; во всяком случае, тучи рассеялись, и над домами аккурат напротив подъезда краснеет небо. Рома достаёт сигареты и, усевшись на ступеньку, подслеповато щурится на солнце и закуривает. Ему даже почти хорошо: почти — потому что внизу хлопает дверь квартиры, и он уже знает, кто из неё вышел. — Долбоёб, на улице холод собачий, ты бы ещё голым вышел, — ворчит Влад, поднимаясь, — возьми куртку. — Сам долбоёб, я всё равно в подъезде сижу. — И окно настежь открыто, закрой хоть. — Не-а. Влад какое-то время буравит взглядом Ромин висок, потом переминается с ноги на ногу и уходит. Рома даже пожалеть не успевает, как тот уже возвращается. — Принёс куртку, умник. Рома всё-таки скашивает взгляд и смотрит на Влада с недоверием. Тот стоит в толстовке и протягивает ему курку. Его, Ромину. — Ты уходил за моей курткой? — выгибает бровь он. — Именно так, — язвительно отвечает Влад. — Забери, ну. Или в твоих планах на лето воспаление лёгких? У Ромы вообще никаких планов на лето, думает он, забирая куртку и кладя её себе на колени. Никаких, кроме тех, где он сидит у себя в комнате целыми днями и бьётся башкой об стену, потому что он, кажется, совсем ебанулся. Так себе, если честно. Влад садится рядом и тоже достаёт сигареты. Он не выглядит сильно пьяным или задутым, просто расслабленным. Пальцы, правда, слегка трясутся. — Молодец, что пришёл. Мне тебя не хватает. Рома чего-то такого ожидал, но позвоночник всё равно сковывает холодом, и это не от того, что вдруг подуло сквозняком, например. — Какой смысл, — дёргает плечом он. — Доучились бы мы и всё равно разбежались в разные стороны. — Не разбежались бы. У Влада решимости в лице хватит, чтобы зарядить небольшой жилой квартал. — Почему? — спрашивает Рома и прикусывает язык, но — поздно. — Потому что ты мне нравишься. Он ловит вьетнамские флэшбэки и затягивается так глубоко, что пепел осыпается на джинсы. Это всё уже было, было. Это после того раза он перевёлся на вечернее, лишь бы не поверить в то, что Влад пытался ему пьяно донести. А они тогда оба были очень пьяными; кажется, помимо алкоголя и сигарет, было и что-то ещё, и их унесло слишком далеко. Он не хочет это вспоминать. Ему уже хватило этих воспоминаний, он ими насытился по горло, пока ещё две недели дрочил, перебирая по мелочам всё, что было в тот вечер. — Давно, — упорно продолжает Влад и, поднявшись, садится рядом, даже на ту же ступеньку. Рома бы отодвинулся, но некуда, тут стена. — Чего ты от меня хочешь? — устало спрашивает он и кидает окурок в банку. — Ничего, — уже спокойнее отвечает Влад и даже отодвигается немного. — Времени чуточку? Я же не навязываюсь, Ром, я просто... привыкнуть надо. А как я привыкну, пока ты рядом постоянно. — Я на вечернее перевёлся, — напоминает он, усмехается, запускает руку в волосы и повторяет: — Не навязываешься. Это же неправда. — Почему это? — вскидывается Влад. — Что — почему это? — огрызается Рома. — Почему я не считаю навязыванием твои губы у меня под кадыком? Не знаю, Влад. Как-то так сложилось, если меня прижимают к стене и принимаются лапать, когда я не давал ни единого повода, то я... Голос подводит, и он замолкает. Смотрит на Влада — знает, что зашуганно, — и даже дышать перестаёт. У того в глазах — ужас такой первобытный, что Роме хочется одновременно и выдать торжествующее «Ха!», и отмотать всё назад и заткнуть себя в самом начале. Потому что Влад, кажется... Влад ничего не помнит. Не помнит. И Роме — обидно. Роме цепляет под самые рёбра, дерёт внутренности, Роме так себя жалко, что он, оказывается, убегал до последнего, вдруг Влад решит что-то дальше, а Влад ничего не решит. Он бы лучше радовался, раз так старательно убегал, но эгоизм не позволяет. Влад не помнит, а Роме — обидно. Молодец ты, Рома. Палевный до пизды. — Я... — пытается начать Влад, а у него не получается; и опять: — Я просто... Он не продолжает — что тут продолжать? — и отодвигается ещё дальше, вжимается толстовкой в перила лестницы и бегает взглядом по ступенькам. Рома никогда раньше не видел его таким растерянным, и это даже близко не та же растерянность, которую он чувствовал после их предыдущей встречи. Это при том, что он тогда сначала был уверен, будто Влад издевается. Он до этого самого момента об этом думал. — Блядь, — хрипло выдавливает Влад и роняет голову на сложенные на коленях руки. Рома солидарен с ним чуть ли не впервые за всё время, что они знакомы, и понятия не имеет, что дальше делать. У них и раньше-то шансов никаких не было, а теперь они так и вовсе рассыпались прахом. — Дай сигарету, — тихо просит Влад спустя какое-то время, — у меня кончились. Ром. Он стал звать его Ромой, а не Рэмом? Они оба снова закуривают. Рома опирается плечом и виском на стену, смотрит в окно, пальцами крепко-крепко сжимает воротник лежащей на коленях куртки и курит как в последний раз. Это же из-за него всё так. Если бы он не зассал тогда, или если бы не решил напомнить сейчас, или если бы просто молча курил, или если бы сумел перевести всё в шутку, или куча других «если» — всё было бы по-другому. Солнце вспыхивает последней алой вспышкой, и свет путается у Влада в волосах. Они отросли давно, ему бы подстричься, потому что с одной стороны завиваются в сторону и лезут в глаз: Влад промаргивается и постоянно убирает их набок. Вспышка гаснет, свет становится ровным-белым, сумеречным; Роме на лоб выпадает кудрявый вихор, потому что ему тоже стричься пора. Он его сдувает в сторону, и Влад дёргается и смотрит на него как-то мутно и будто приходит в себя. — Я в квартиру вернусь, — говорит негромко и начинает подниматься, и Рома тянется и хватает его за руку. На грязный пол падает куртка, они оба смотрят на неё. У Ромы дыхание судорожно-рваное застревает между шеей и ртом, стоит в глотке и мешает, как будто горло передавили. Может, ему тогда так же стоило? Просто не думать? С головой в омут? В какой омут. — Зачем? — спрашивает Влад и не смотрит на Рому. Он знает почему: тот боится признаться, что надеется. Рома же его херанул сначала, чтобы в чувство привести, а теперь — вот. Вот. — Я отпущу. И отпускает. Разжимает палец за пальцем, руку убирает очень медленно и выпрямляется. У Влада во взгляде столько ярости, что Рома готов сию секунду провалиться сквозь эти ёбаные ступеньки до первого этажа, а потом в подвал и ниже. На два метра под землю сейчас будет в самый раз. — Что ты за сука, Рэм? — цедит Влад и встаёт, и Рома подрывается следом, потому что это опять его косяк. Потому что надо было либо-либо с самого начала, а не вдруг передумать, а не вдруг вывалить всё на Влада, когда ещё не определился, Владу нахер оно не надо было, Рома же ничего не может, нич... — Что за сука? — повторяет тот, сбивая с мысли, и он мотает головой, потому что нет, не сука, просто хотел быть хорошим и правильным, а не вышло нихуя. Потому что хорошо и правильно было бы съебать из страны и сменить телефоны и все пароли с явками в соцсетях. У него так дохуя «потому что», но есть самое главное: потому что с самого начала надо было по-другому. С самого начала надо было — так. Так. Рома тянет Влада на себя и, пока не успел отговориться, прижимается к его губам. И не двигается больше. Просто — сухими губами к сухим губам, и совсем не плавит так, как тогда языком-губами под кадыком, но сердце вырывается ко всем хуям из груди. Не вчера было страшно стоять напротив Влада, пока он зазывал на тусу, страшно — сегодня, когда он окаменел под его стиснувшими толстовку пальцами и стоит. Не шелохнётся. Рома готов дать ему так много шансов, но сдувается через вечность, отстраняется, выпускает мягкую ткань и отходит к стене. Пошатывается на ступеньке, переступив неуклюже, и спешно спускается на пару, до площадки, к подоконнику. Боже, благослови его близорукость, он знать не знает, что на лице у Влада, и не хочет видеть ни охуение, ни отвращение, ни ненависть. Но прищуривается всё равно, приглядывается. Сглатывает и длинно выдыхает. — Есть опасения, что ты превратился в гаргулью, — пытается пошутить он, потому что Влад по-прежнему не двигается с места. — Они вроде оживают во тьме ночной, поэтому мы теперь, наверное, через недельку-другую поболтаем? А то белые ночи, все дела. Пятно Влада приближается к нему и снова обретает знакомые черты. Сначала прорезаются сечёные скулы и неровные шнурки толстовки, следом — морщины вниз от носа к поджатым губам и сведённые брови. Если сейчас поднять взгляд, Рома разглядит в серых сумерках тоннели глаз. Без оттенков, наверное. Когда Влад поднимает руку, Рома отшатывается и шипит сквозь зубы, потому что до охуения больно бьётся башкой об угол оконного откоса, и Влад морщится, как будто тоже от боли, но сам не бьёт. И не собирался? Потому что он... Он зачёсывает Роме наверх опять выпавшую прядь, ведёт пальцами дальше, обхватывает за шею, рывком притягивает к себе и впивается в губы так жадно, как Роме не представлялось на внутренней стороне век в самые яркие оргазмы. Он теряется, но Влад, в отличие от него, отступать не думает, и Рома... Рома — отвечает. Тянется ближе, надавливает Владу на подбородок, чтобы ещё глубже, чтобы ебануться, наверное, окончательно и бесповоротно, чтобы вытрахать языком рот до жалкого стона и дрожи в коленках. И Влад, который ещё полминуты назад был таким самоуверенным, ведётся. Сдаётся, впускает, плавится под Ромиными руками, и это же ведь совсем не насилие, да? Всё же по согласию, а что до этого Влад его убить хотел, судя по взгляду, это совсем ничего. Сейчас же не хочет ни капли. Убить — не хочет. По-другому — хочет. Рома чувствует себя ребёнком, который три года просил у Деда Мороза один и тот же подарок, и тот наконец перестал таскать сладости с машинками и положил под ёлку новый набор Лего. Рома. Чувствует. Себя.
