Перешагни свой страх

Данте перекладывает разложенные на столе ремни, отворачивается решительно. Меряет шагами комнату. Он никогда не скажет брату, как нервничает перед каждой такой ночью. Усмехается собственной мысли. "Никогда" — дурацкое слово. Просто здесь и сейчас Верджу совершенно не обязательно знать, что страшно бывает не ему одному. Скрипит давным-давно рассохшаяся лестница, брат с влажными после душа волосами останавливается, сделав лишь шаг за порог, но не забыв плотно закрыть дверь и накинуть крючок. С понятием домашней одежды Вердж до сих пор не знаком. Данте улыбается, подходя к нему, расстегивает пуговицы жилета, думая, что со следующего контракта купит брату ну хотя бы халат. Синий, с какой-нибудь вышивкой, длинный и жутко восточный. Ему пойдет. В начале вечера Вердж всегда похож на каменную статую, замирает неподвижно и бесстрастно, только глаза следят за действиями брата. Данте знает, к утру будет наоборот — взгляд расфокусируется, зато тело будет отвечать на самые легкие прикосновения. Но до этого еще очень далеко. Данте любит этот путь. В этот раз он оставляет Верджилу только штаны. Полностью раздевать брата рано, и, наверное, еще долго будет так. Видно, как замедляются его движения, меняется выражение лица, напрягаются мышцы, стоит снять с него хоть что-нибудь. В этот раз Данте и так пошел дальше, чем в прошлый, стащив высокие сапоги. У Верджила длинные ступни, на подъеме прорисовываются связки, их хочется проследить пальцами. Данте так и делает: сидит перед братом на полу и гладит его ноги от пальцев до самого верха худых бедер. Улыбается, видя, как Вердж заливается краской. — Стань на колени. Один из первых, привычных приказов. Верджил медлит, взгляд цепкий и холодный, кажется, совсем равнодушный, но Данте с первого раза научился различать разницу. Поднимается, кладет руки на плечи брата, слегка сжимает. Не давит, просто позволяет ощутить их тепло и тяжесть. Чуть прикрытые глаза Верджила означают, что Данте выбрал правильный жест — они всегда сопровождают его моменты расслабления. Обычно движения брата скупы и точны, как скольжение оружия между двумя стойками. Сейчас он становится другим, опускается на колени одновременно неловко и грациозно, напоминая манеры Ви. Стянутые за спиной руки, еще одна обязательная деталь. С них все началось, это ощущение, близкое к проигрышу, к вынужденному подчинению, всегда ранит Верджила. Странно, но оно же, в условиях права на выбор, и лечит. Кляп, на этот раз красный шарик на ремне — почти серьезная помеха словам. Данте всматривается в лицо брата, замечает, как оно становится мягче, только привычная морщинка между бровей не поддается. Она всегда уходит последней. А взгляд уже плывет, и вряд ли Вердж различает, что у Данте в руках. Нужно приказать снова. — Открой рот. Верджил содрогается конвульсивно, Данте тут же оказывается на коленях напротив, очень близко, обнимает, гладит по спине. Говорит: — Я здесь. Этого всегда достаточно. Даже если Данте случайно переступает границу, достаточно напомнить Верджилу, что это он, что он рядом, и брат успокаивается. Потом хорошо бывает напугать его снова. Не сильно. Например, запустить пальцы в волосы на затылке, чуть потянуть назад, заставляя откинуть голову. У него закрыты глаза. По шее прокатывается кадык, Верджил медленно размыкает губы и Данте не удерживается, сначала целует его, долго, жадно и нежно одновременно. А потом, оторвавшись от этого теплого, едва отвечающего ему рта, вкладывает в него шарик кляпа, закрепляет ремень на затылке. И сразу, еще одним шагом к краю, за которым у Верджа одновременно наслаждение нежностью и ужас беспомощности, кладет на его шею широкую полосу черной кожи, застегивает туго, так, что дышать будет тяжело. Вердж дрожит в руках брата, всхлипывание рвется из горла. Данте перебирается к нему за спину, гладит по груди, ласкает, целует виски и шею. Смотрит, каждый раз восхищенный, думает: "Какой же он красивый". Да, они с Верджилом идентичные близнецы, но собственное отражение в зеркале Данте никогда не завораживало. И дело даже не в выражении лица или манере держаться, хотя и в них тоже. Дело в том, что Верджил жив. Дело в том, как выбиваются пряди из зачесанных назад волос, как выступает пот на висках, течет струйка слюны из-под кляпа, как сломанными крыльями поднимаются лопатки, когда он напрягает плечи заведенных назад рук. Дело в том, что брат справляется. Больше не боится быть мягким и слабым, отпуская свой вечный контроль, оказавшись в крепких путах ремней. Только вспыхивают то и дело глаза, плещут ужасом, и тогда Данте раз за разом находит слова и жесты, чтобы злая память отступила. После одной такой ночи Верджил признался, что завидовал в том числе потому, что думал, что Данте на его месте мог справиться лучше. Тогда он в ответ только погладил Верджа по голове и сказал, что они же одинаковые, а значит, справился бы точно так же. Это были правильные слова, хотя на самом деле Данте почти уверен, что не пережил бы жизнь Верджила. Сломался бы где-нибудь по пути, возможно, уже в самом начале. Умер бы. Не справился. И то, что после всего этого они могут говорить, быть рядом, пусть даже так странно, приводит Данте в восторг. Ему ведь нравится то, что они делают. Нравится, как Верджил подается назад в поисках опоры, как откидывает голову ему на плечо, какими счастливыми становятся глаза, хоть страх и не позволяет им видеть. Когда Верджил со вздохом обмякает в руках, всегда после этого теряя сознание, достаточно нескольких движений, чтобы догнать, вспрыгнуть на вершину удовольствия с разбега. Тут же скатиться с нее — потому что брат должен прийти в себя уже развязанный и закутанный в одеяло. На груди у Данте.