Новоселье

Затонские заметки

.

Заметка первая, зимняя

1.

      Мефодий Окунев уже пятый год служил в полиции, у него была форма, летняя и зимняя, коляска с верхом и жеребец со странной кличкой — Яблочко. И всем этим Мефодий страшно гордился. «Страшно», потому что боялся, что это всё в один миг исчезнет, как исчезла прежняя жизнь. Вся. В одночасье…       …Он с друзьями был на рыбалке на Затони. Рыба клевала, они бурно радовались, потом долго и медленно шли домой, чтобы все встречные разглядели их богатый улов… И только у оврага он заметил клубы дыма, поднимавшиеся над Слободкой. У Мефодия сердце сначала замерло, а потом забилось сильно и глухо, больно толкаясь в рёбра…       Сушь стояла страшная… У соседей Костиных сено загорелось… или подожгли. И вся улица — пять домов — выгорела до тла…       Десять лет минуло с того дня, а до сих пор иногда Мефодий просыпался в холодном поту и с сердцем, бьющимся сильно и больно в рёбра…       Привёл в полицию Мефодия дядька Семён, их нынешний околоточный, Семён Петрович Старыгин. И Мишку Ульяшина, и Серёньку Евграшина… А Ваньку Прокушина в каретную мастерскую устроил. Вот такой у них околоточный!       Если б не он, не известно, где бы сейчас Мефодий был: либо в тюрьме, либо в могиле. А тут он при деле, без баловства — «со всех сторон под присмотром и в строгом порядке», как дядька Семён и обещал, когда Мефодия из очередной передряги вытащил. Вытащил, ухи надрал так, что пришлось целую неделю холодное прикладывать и шапку, на нос надвинутую, носить, чтоб народ не видал, какие у него ухи лопоухие…       И обещание своё дядька Семён исполнял «не-у-кос-ни-тель-но». А значит оно, слово это, что у Мефодия и других «присмотренных» не только ухи, но и задница будут драться нещадно и многократно. «Для науки», — как говаривал околоточный.       Мишка сразу вверх пошёл, унтером стал, у начальства на хорошем счету. А Мефодий так при лошадях и остался.       Лошадей он любил с детства. Отец у него каждую болячку у животины чувствовал и лечил. Сельским коновалом был, по сёлам ходил, работу свою — холостить скотину — делал исправно. Ценили его, платили неплохо. Когда денег скопил, осел Иван Петрович Окунев в Слободке. Коней городских обихаживал. Их в Затонске немало было. И Мефодия обучал.       Кони для Мефодия, как и для отца, первой большой любовью были. Вот Мефодий теперь при конях. Они его любят, слушают. И он их не обижает.       А нынешний конь, по кличке Яблочко, так вовсе Мефодию вместо брата родного. Такой спокойный конёк, такой послушный. Ездить на нём — одно удовольствие! И не привередлив: нет овса — он и от сена не откажется.       В полицейском управлении Яблочко состоял на службе, как и Мефодий: и стойло у него своё было, и довольствие получал — овёс, и сено ему заготавливали. Сараюшка стояла на конюшне, там только для Яблочка лежало сено да мешок с овсом стоял. Всё чин по чину.       А вторая любовь Мефодия — кошки. Вернее, коты. Умные. Мефодий по их взгляду определял: умный кот или дурной. Через руки Мефодия за двадцать пять лет его жизни столько котов прошло!       Самым любимым был Мурзик. Рыжий, зеленоглазый. Жил летом в амбаре, мышей ловил и на крылечке складывал — показывал свою добычу да Трезора, кобеля дворового, подкармливал. Как корову на зорьке в стадо выгоняли, Трезор из будки вылезал и съедал, хрумкая, всю кучу.       Крыс Мурзик давил безжалостно, за что получал от матери плошку обрата или простокваши.       А ещё Мурзик любил рыбу. Стоило отцу, а потом и Мефодию удочку в руку взять, как в высокой траве появлялся хвост трубой и медленно, но верно направлялся к речке. И первые несколько рыбок завсегда Мурзику доставались. Он их с хрустом разгрызал, не давая им упрыгать обратно в воду, а съев, долго облизывался и умывался.       Вообще все коты у Мефодия любили рыбу. Шустрик, например, серый, в рыжих подпалинах, как-то съел аж девятнадцать мелких рыбёшек, размером с детскую ладошку. Пузо у него раздулось и по земле волочилось. Так он забрался в амбаре на перевёрнутую кадушку и завалился спать. До самого вечера дрых, обжора. Полкан, взятый вместо одряхлевшего Трезора на двор, только облизывался.       А кот Мотька такой драчун был! Со всеми дрался, даже с собаками. За что и поплатился…

***

      Этого кота Мефодий увидел в Слободке. Красавец! Сам чёрный с сероватым подшёрстком, а кончики шерстинок — серебристые. Щёчки, грудка, «носочки» на лапках и кончик хвоста — белые. Усищи длинные, густые. Глаза, зелёные, умные, смотрят прямо тебе в лицо, словно «читают» тебя, оценивают. Уши драные, особенно правое, значит, боец. Сидел кот на завалинке, словно честь ей и дому оказывал, грелся на солнышке, глазки щурил, но бдительности не терял.       Мефодий подъехал, Штольман с Коробейниковым соскочили да в дом отправились. Кот их взглядом проводил, ушами дёрнул и, легко спрыгнув на снег, к коляске подошёл. Обошёл вокруг, внимательно посмотрел в глаза Яблочку. Тот фыркнул, головой кивнул да копытом пристукнул. Поговорили, стало быть… Потом кот к Мефодию подошёл — тот как раз спустился с козел ноги размять — и тоже в глаза поглядел: мол, кто таков, чего надо… Мефодий представился негромко, оглянувшись, не видит ли кто, и наклонился погладить, да кот недовольно отстранился и заурчал сердито: мол, не трожь — покусаю. Мефодий его и не тронул…       Он ещё трижды с полицейскими наезжал в Слободку на эту улицу — дело там какое-то мутное было — и трижды кот подходил сначала к Яблочку, потом к Мефодию. Так что, можно сказать, подружились…       Последний раз часа четыре стояли. Кот осмелел и в коляску запрыгнул. Понюхал, потоптался, да и пристроился на том месте, где обычно Штольман сидел. Даже вроде как вздремнул…

2.

      Дед Панкрат умер неожиданно. Вот ещё утром он, шаркая ногами по неметёному полу, вышел на двор по нужде и, вернувшись в избу, налил в черепок от кувшина скисшего молока. Потом улёгся на грубку почти остывшей печки, укутался одеялом с вылезшими кусками ваты и отвернулся к стенке.       Василий, выскочивший было с хозяином на двор, быстренько метнулся назад: на дворе мело, и ветер кидал снег прямо в морду. Покрутился вокруг ног деда, потёрся, негромко мяуча, о штанину, получив утреннюю порцию, вылакал всё и вылизал черепок дочиста. Затем неспешно умылся, потянулся сначала вперёд, вытягивая задние лапы, потом назад, устремив пушистый хвост к потолку. Потом заглянул под печку: там ещё вечером шебуршала непойманная мышь — махнул хвостом и, вспрыгнув на грубку, пристроился деду под бок — спать…       … Пустылиха, шедшая с базара, услышала истошно-пронзительное мяуканье из избы деда Панкрата. Подойдя к дому, громко стукнула по оконной раме:       — Панкрат, что там у тебя? Чего Васька орёт как резаный?.. Панкрат! Спишь, что ли? День на дворе давно. Панкра-а-ат!       Пустылиха послушала у окна — Васька продолжал вопить — и, не дождавшись человеческого отклика, толкнула дверь. Та неожиданно открылась и хлопнула по стене, жалобно скрипнув петлями.       — Панкрат! Чтой-то дверь у тебя не заперта? Слышь?       Васька замолк, но тут же снова заорал.       «Небось, дед на печи лежит и слезать ленится», — подумала знахарка       Перекинув корзину в другую руку, женщина переступила порог и вошла. В избе было прохладно: печь с утра не топилась; снег, занесённый ветром в открытую дверь, не таял на грязном полу; было тихо… Как-то не по-хорошему тихо…       — Панкрат, — негромко окликнула Пустылиха. — Панкратушка, ты чего не отвечаешь-то?..       Дед лежал на грубке, укрывшись с головой и отвернувшись к стене. Кот Васька — Панкрат звал его уважительно Василием — сидел на полу и выл. И вой этот был понятен без слов…       Пустылиха подошла к грубке, откинула одеяло… перекрестилась:       — Отошёл, стало быть… — и прочла молитву.       Накрыв деда одеялом, повернулась к коту.       — Ну что, Вась… Василий. Здесь останешься или со мной пойдёшь?       Кот вопросительно мяукнул, уставившись на знахарку.       — Да, Васенька, да… Помер Панкрат, Царствие ему Небесное… А тебе одному здесь не след оставаться. Пойдём. Пока у меня поживёшь, а там видно будет…       Так кот Василий попал к Пустылихе…       Мышей в доме он передавил быстро — в три дня. В амбаре пришлось повозиться подольше — с неделю. Во дворе Василий стал хозяином, а вот за воротами — беда: там царствовал Рыжий. Здоровый, поджарый, весь в шрамах, с одной бровью, драными ушами и облезлым хвостом. А когти у него!.. И бьёт он обеими передними лапами разом, присев на задние. Больно бьёт, до крови. Василий на себе испытал, как первый раз за ворота вышел, и больше не хочет с Рыжим встречаться. У того — стая, а у Василия… один он. Самые соблазнительные кошки на улице, при Рыжем и его стае. И котят они приносят — обязательно один рыжий в помёте…       Рыжий не терпит конкурентов. Василий это сразу понял и не нарывается… Но зато он угадал страшную тайну Рыжего: тот боится лошадей! Как повозка на улицу заезжает, так Рыжего тут же и след простыл. Как повозка уезжает, Рыжий тут как тут! А Василий лошадей не боится. Он специально подходил близко — и ничего! Если под копыта не лезть, так даже… не очень страшно.       Повозки на улице бывают редко, потому Рыжий — на улице главный. А последнее время повозки зачастили — и Рыжего не видать. Вот когда Василий — король на улице! Рыжий может сколько угодно шипеть, глазами сверкать, когти выпускать, хвостом трясти. А возле повозок не он, а Василий…       Однажды лошадь полдня простояла. Василий у всех котов на глазах её кругом обошёл, ожидая крика «брысь!», взмаха кнута… но ничего подобного не произошло. Потом даже запрыгнул в повозку, обнюхал пол, сиденье и вдруг обнаружил запах — знакомый и родной запах!       Так пах дед Панкрат! Василий себе не поверил, принюхался — точно, Панкратом пахнет. Лёг на это место, даже прижался — словно домой вернулся… Панкрат, когда забирался на печь, оставлял обувку на полу. С каким наслаждением Василий драл её! А потом укладывался поверх и спал, вытянув лапы и вдыхая родной запах…       Потом пришли люди, и Василий спрыгнул на снег, но не ушёл, а, обойдя вокруг, нашёл того, кто пах Панкратом, и посмотрел тому в глаза. Они были зелёными, с крапинками. Василию они понравились, и он решил, что этот Панкрат достоин жить вместе с ним…

3.

      — Мефодий, это что такое?! Что за коты в коляске? Куда ты смотришь!       — Это местный кот, вашвысокобродие, — вытянулся возчик. — Он тут по улице… приглядывает… за порядком…       — За порядком, говоришь, приглядывает, — повторил Яков, следя за котом, обошедшим коляску вокруг и приближавшимся к нему.       — Точно так, вашвысокобродие. Все коты разбегаются, а этот на месте остаётся и всегда подходит… проверяет…       — Хозяйский или беспризорный?       — Да как сказать, — протянул Мефодий, почесав затылок. — Коты — они сами по себе. Кого выберут хозяином, у того и живут. Этот, видать, безхозяйский.       — Помер его хозяин, — раздался неожиданно голос.       Все обернулись. Неподалёку от повозки стояла Пустылиха, знакомая полицейским по делу в усадьбе Молостовых. Штольман глянул на женщину и перевёл взгляд на кота. Тот, обнюхав его ботинки, уставился на Якова.       — Он у Панкрата жил, — продолжала знахарка, — а тот преставился, аккурат на Крещение. Кот этот, Василием его зовут, у меня пребывает. Пока нового хозяина не отыщет. — Помолчав, добавила с усмешкой: — Понравились вы ему, господин полицейский. Быть вам его хозяином.       — Ещё чего! Мне только котов не хватало! Коробейников, садитесь. У нас ещё дел много. — И Штольман вскочил в коляску. — Мефодий, в полицейское управление.       — А тут не вам решать, — крикнула вслед Пустылиха. — Раз Василий вас хозяином выбрал, значит, так тому и быть…       — Это мы ещё посмотрим! — пробормотал Штольман, отъезжая.       Когда коляска заворачивала, Яков посмотрел назад. Пустылиха стояла на пороге своего дома, а кот сидел на дорожке, где его оставил Штольман, и смотрел вслед…

4.

      Пообещав переехать «послезавтра», Яков за делами совершенно забыл об этом. И если бы не Анна, то не известно, чем бы всё закончилось.       «Послезавтра» было воскресенье, и Штольману в кои-то веки выдалась возможность поспать вволю, и он не преминул воспользоваться случаем.       Анна тихо встала, стараясь не потревожить сон мужа — он услышал, но даже глаза не открыл — и выглянула в окно. На улице было снежно, солнечно, блескуче. Она даже зажмурилась… и вспомнила диакона Иллариона. Вот в такой же зимний день он стоял у неё под окном… Анна распахнула глаза и даже отпрянула: ей показалось, что Илларион на самом деле стоит. Но нет, показалось. Под окном никого не было. Анна перевела дух и отошла к комоду с зеркалом.       Сегодня они переезжают в свой новый дом. Как здорово! Её не тяготила жизнь в доме с родителями. Просто очень хотелось жить самостоятельно, не оглядываясь на маму или отца, за всё отвечать самой. Да и Якову в своём доме будет лучше. Там он будет сам себе хозяин, у него свой кабинет есть. И спальня там… другая. Кровать большая, широкая… И не скрипит…       Анна смущённо оглянулась на мужа. Тот спал на животе, обняв подушку обеими руками, повернувшись лицом к окну. Солнечный зайчик, проскользнувший в щель меж занавесками, отразился в графине, стоявшем на столе, и стрельнул прямо в зеркало, на миг ослепив Анну. Она зажмурилась и плотно задёрнула занавеси.       Сегодня переезд!       Яков проснулся и, не открывая глаз, прислушался. В спальне было тихо, жены рядом не было. Он чувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим. Потянулся, открыл глаза и сразу зажмурился: несмотря на задёрнутые занавеси, в комнате было светло от бьющего в окна солнца. Яков сел и потёр глаза и лицо. Что-то он сегодня заспался… Все, наверно, уже на ногах. Возможно, завтракают… Как только он подумал о еде, в животе заурчало, громко и требовательно. Пора вставать!..       Когда он спустился вниз, Прасковья уже разливала чай.       — С добрым утром! — поприветствовал Яков сидящих за столом.       — С добрым утром! — почти хором ответили ему.       Олимпиада Тимофеевна хотела было что-то сказать насчёт позднего вставания, но Мария Тимофеевна строго взглянула на сестру, и та промолчала, недовольно поджав губы. Яков сел рядом с Анной.       — Прасковья, можно мне только кофе?       — Только кофе? — всполошилась Мария Тимофеевна. — Надо поесть, Яков Платоныч, день сегодня…       — Пусть его, Маша. День сегодня такой, что наедаться не стоит. После плотного завтрака вздремнуть захочется, а спать нам некогда…       — О чём вы, Олимпиада Тимофеевна?       Виктор Иванович уронил ложку, Пётр Иванович поперхнулся чаем, и Анна постучала дядюшку по спине. Мария и Олимпиада Тимофеевны ошарашенно воззрились на зятя.       — Тётя говорит о переезде, — пояснила Анна, переводя безмятежный взгляд на мужа. — Во сколько он состоится?       Яков глотнул кофе — тот оказался очень горячим. Подышав открытым ртом, остужая обожжённый язык, Яков прокашлялся и вытер губы салфеткой. Ну, что тут скажешь?       — Я… сегодня…       — Ты обещал кота, — мягко напомнила Анна, понимая, что чувствует муж.       — Да, — обрадовался Яков возможности не поминать свою забывчивость. — Я как раз собирался поехать за ним…       — Я с тобой, — тут же отозвалась Анна.       — Конечно, дорогая. Как же без тебя…

5.

      Хорошо, что Коробейникова, отпущенного полицмейстером на новоселье, привёз Мефодий. На полицейском экипаже Штольманы и отправились.       — В Слободку, — велел Яков, усаживаясь в коляску вслед за Анной.       — За Василием, стало быть, — довольно кивнул Мефодий и тронул коня.       Анна со Штольманом переглянулись.       — Почему ты думаешь, что за ним? — стараясь не показать своего изумления, спросил Яков.       — А чего тут думать? Василий же вàс хозяином выбрал… сталбыть, вам его и забирать…       — Как это «выбрал»? — заинтересовалась Анна. — Вы, Яков Платоныч, мне ничего про это не рассказывали.       — Было бы что рассказывать! — отмахнулся Штольман. — Всё это… суеверия, и ничего на самом деле нет.       — Как и дýхов?       — Дýхи — это другое, — отрезал Яков. И, увидев, что Анна нахмурилась, произнёс примирительно: — А что это у тебя в руках?       — Корзина с подстилкой. Для кота. Мне Прасковья дала, когда узнала, куда мы едем.       — Мефодий, — обратился Яков к полицейскому вознице, когда они повернули к Слободке, — а что ты знаешь про того кота?       — Про Василия-то? — сразу откликнулся возчик. — Знаю, что он на кис-кис и Ваську не отзывается. Только на Василия.       — Почему? — удивилась Анна.       — Да кто его знает… Видать, первый хозяин его так звал, он и привык… Вот вы, вашвысокобродие, его видели. Скажите, разве похож он на Ваську? Настоящий Василий.       Яков припомнил усатую морду с круглыми зелёными глазами, взгляд… какой-то человеческий… и согласился с Мефодием.       Анна с любопытством посмотрела на мужа.       — А Василий красивый?       Яков пожал плечами, а возница кивнул:       — Красивый… Вы, вашвысокобродие, как войдёте во двор, сразу скажите: Василий, мол, окажи любезность в новый дом переехать…       — Что?! — ахнула Анна. — Так вот прямо и сказать?       — А то как же! Коты они такие… Вежество понимают… Если обидятся или рассердятся, ничем их не уговоришь…       — Надо же…       Анна откинулась на спинку сиденья и обхватила Якова за плечо, прижавшись к нему.       — Холодно? — спохватился Штольман. Анна покачала головой. — А почему ты, Мефодий, не взял Василия, раз он такой умный… — Яков покосился на жену, — и красивый?       — Да у меня уже есть, — весело отозвался Мефодий. — Кот Евсей и кошка Муська. Куда мне ещё?       — И котята бывают?       — Это как положено. Каждые полгода, по четыре штуки.       — И куда ты их?.. Топишь?       — Нет, — тяжело вздохнул Мефодий. — Рука не подымается… Раздаю…       — И разбирают, — сочувственно спросила Анна.       — Разбирают. Евсей — мышатник знатный, а Муська — крысятница. Так что потомство с достоинствами. Никто ещё не жаловался…

6.

      Экипаж въехал на улицу Слободки, обычно пустынную, но сегодня людную, и остановился у двора Пустылихи. Народ, заинтересовавшись приездом полицейских, стал подтягиваться к экипажу поближе, с любопытством поглядывая на Штольмана. Якову было неприятно их внимание, но повернуть назад не было никакой возможности: Анна сидела в экипаже, держа на коленях корзинку, и поправляла подстилку. Он решительно направился во двор.       Василий сидел на завалинке и, как только Штольман пересёк видимую только коту границу, соскочил и направился навстречу человеку, шедшему к дому.       Человек и кот встретились посреди двора и остановились, глядя друг на друга: человек — прищурившись, кот — широко распахнув глаза.       Народ на улице затих…       Яков прокашлялся и, внутренне сгорая от стыда, произнёс:       — Василий… не хотите ли переехать в новый дом? — «Будьте любезны» и «не откажите» не пошли с языка Штольмана.       Повисла пауза, во время которой кот, не отрываясь, смотрел на Якова, словно ожидая ещё каких-то слов.       — Не пойдёт, — сказал уверенно кто-то в толпе.       — Почём знаешь? — спросил второй.       — Ему ещё поклониться надо, небось, — насмешливо произнёс третий. — Он у Панкрата к обхождению привык…       Кто-то хихикнул, кто-то вздохнул громко и протяжно…       Внутри Штольмана поднималось раздражение, готовое перерасти в нечто большее…       — Ну, что ты стоишь, Василий? — раздался вдруг голос Пустылихи, незаметно вышедшей из дома. — Смотри, другого кота найдут…       Василий дёрнул хвостом: мол, сам знаю. Мявкнул, оглядываясь на Пустылиху, — попрощался, стало быть, и гордо прошествовал к экипажу, держа хвост трубой. Вспрыгнув на сиденье, он вопросительно взглянул на Анну, потом на корзинку в её руках.       — Это для тебя, Василий, — вежливо сказала Анна, ставя корзинку на сиденье. — Залезай… пожалуйста.       Кот не стал себя упрашивать дважды: запрыгнул, устроился на подстилке и даже позволил Анне погладить себя по спинке. Но уши прижал.       Яков с облегчением сел в экипаж, довольный Мефодий вскочил на козлы и тронул коня.       — Счастливый ты, Василий! — сказали в толпе. — Домой на коляске везут!       — Везучий, это точно.

7.

      Возле дома Штольманов на Парковой собрались все свои: Мироновы, Олимпиада Тимофеевна и Прасковья, Макаровна, Татьяна и Демьян. Из гостей - Коробейников и доктор Милц. Всё, что можно и нужно, в дом занесли, расставили, накрыли столы. С кухни доносились такие запахи, что слюни текли. Ждали только кота, без которого, по словам тётушки Олимпиады, жить в доме нельзя: счастья не будет.       Наконец полицейская коляска подъехала к калитке. Анна, прижимая к груди корзинку с котом, первой поднялась на крыльцо. За ней — Штольман. Все выстроились перед дверью, и Анна опустила корзинку.       Василий выпрыгнул и отряхнулся. Не потому, что в корзинке было грязно или пыльно. Как раз наоборот: тепло и уютно. Просто шерсть надо расправить после удобного лежания.       — Я думаю, мужчина должен кота пустить в дом, — сказал Пётр Иванович.       — Женщина, — непреклонно возразила Олимпиада Тимофеевна.       Анна, аккуратно обойдя Василия, открыла дверь.       Прямо у порога стоял веник, а чуть дальше… старые ботинки Якова. Он хотел их выбросить, да Макаровна припрятала, и, выходя за порог последней, ткнула ботинки на место в прихожей. Мария Тимофеевна громко ахнула, увидев такое непотребство, и укоризненно посмотрела на дочь. Но Анну интересовал только кот.       — Вот, Василий, — торжественно произнесла она, — твой новый дом.       Яков, встав рядом с женой, добавил:       — Заходи, Василий. Теперь ты будешь жить здесь.       Кот муркнул согласно и легко перепрыгнул через порог.       Все облегчённо выдохнули и вошли следом. По полу застучали монеты. Яков оглянулся: все напряжённо улыбались, делая вид, что они не имеют никакого отношения к деньгам, лежавшим на полу. Штольман покрутил головой и… тоже уронил монету, зажатую в пальцах. Он хотел это сделать незаметно, но так даже лучше…       — Ну вот, — произнёс Александр Францевич, и очки его радостно блеснули. — Ecce spectaculum dignum, ad quod respiciat intentus operi suo deus. — И пояснил для не знающих латынь: — Вот зрелище, достойное того, чтобы на него оглянулся Бог, созерцая свое творение.       Василий подошёл к ботинкам Якова, понюхал, чихнул и легко царапнул когтями.       — Нравятся, — радостно прошептала Татьяна Макаровне.       Стряпуха умильно сложила руки на груди:       — Хозяйские, чай.       Кот принюхался и устремился внутрь дома через отворенную настежь дверь.       — Василий пошёл прямо на кухню, — радостно сообщила Анна, проследив за котом.       — А еда у него есть? — забеспокоилась Мария Тимофеевна.       — Как не быть! — отвечала Макаровна. — Мы ж порядок знаем…

***

      Из дневника краеведа за февраль 1890 г.:       «Сегодня прекрасный солнечный денёк. Мороз невелик, но, как говорится, стоять не велит.       Из событий этого дня можно отметить переезд в новый дом начальника сыскного отделения полиции Штольмана и его жены — знаменитого затонского медиума Анны Викторовны. Как и полагается, первым порог дома перешагнул кот по имени Василий. С ним в дом входят радость, покой и счастье. У порога, как того требует традиция, стоял старый веник — для домового, хранителя домашнего очага. Когда кот проходил мимо веника, тот качнулся, но не упал. «Это домовой поприветствовал Василия», — убеждённо заявила служанка Мироновых Прасковья. И каждый вошедший бросил на порог монетку. Теперь в доме Штольманов будет достаток и богатство. Приятно, что старые традиции не забываются».